Вдобавок они неисправимо тупы и всегда поворачиваются к узнику спиной, когда ему — после примерно пяти-шести глав непрерывных мучений, метаний и философских размышлений о том, что в неволе лучше познается ценность простых радостей бытия, таких, как лучи солнца, ласкающие лицо, или просто вид красивой девушки, ласкающий душу — так вот, дубина-тюремщик оказывается тут как тут, когда герою наконец-то приходит в голову спасительная мысль стукнуть его по затылку чем-нибудь тяжелым, переодеться в его обноски и преспокойно выйти из своего подземелья."
"Дальнейшее зависит от фантазии автора, распоряжающегося действом. Арсенал его средств неисчерпаем, а правило, коего он обязан неукоснительно придерживаться, только одно: герой должен до самого конца оставаться в живых, несмотря ни на что, а там хоть потоп, хоть двести разъяренных критиков, заостривших брызжущие ядом критические перья, — ничто автору не страшно.
Он довел своего героя до последней страницы повествования, освободил свой мозг для новых замыслов, а до всего остального ему и дела нет. Он исполнил свою миссию, и, если ему очень-очень повезет, у него будет много-много благосклонных читателей, которые понесут его имя сквозь время и пространство, из века в век и продлят его бессмертную жизнь после того, как завершится его скучный и неприметный земной путь.
Подземелье, в котором очутилась моя Мадленка, мало чем отличалось от других темниц той поры. Это был глухой каменный мешок, темный, душный и пугающий. Единственным освещением была узкая полоска света от факела, сочившаяся из-под тяжелой дубовой двери. Стражи, притащившие Мадленку в это земное подобие (или преддверие?) ада, грубо швырнули ее внутрь, как мешок с чем-то нехорошим, и удалились. Впрочем, Мадленке было так плохо, что они не сделали ей больнее, чем было.
Мадленка, хлюпая разбитым в кровь носом, некоторое время лежала без движения, но потом все же повернулась на бок и ощупала пол вокруг себя. Он оказался обычной хорошо утоптанной землей. Оперевшись на одну руку, Мадленка водила второй во-
круг себя, пытаясь нащупать стену. Крыса пробежала мимо нее в темноте, почти задев за лицо холодными лапами. Мадленка не испугалась — ведь крыса как-никак тоже божье создание и поэтому бояться ее было просто глупо. Правда, бог, когда создавал крыс, был, наверное, в плохом настроении, но и у деда Мадленки, которым она по привычке мерила весь окружающий мир, тоже случались периоды дурного расположения духа. Что-то, однако, смутно беспокоило Мадленку, но она все никак не могла понять, что. Она снова хлюпнула носом, с шумом втягивая в себя воздух, и закашлялась от ужаса.
— Господи, что это? — простонала Мадленка, теряя голову и даже забывая о своих измочаленных ребрах и сломанном носе.