В темном заброшенном городке с колючей атмосферой, где молния пугающе блещет через развалины, и шепчет ветер о древних тайн. Здесь бесконечными вереницами бродят рыжие муравьи-великаны, а капли дождя как будто бы пытаются пробить каменные стены. Это место навевает страх и трепыхание в воздухе — именно здесь ты будешь исследовать таинственный "Темный Инстинкт".
А сошлись вы на слове «анчар».
— Она тоже призналась, что ей вдруг «стало нечем дышать».
— Но сейчас ты ведь этой духоты не чувствуешь, нет?
— Сейчас нет. Вернее, не знаю. Может быть, я просто не сосредоточивался на этой мысли.
Кравченко отмахнулся.
— Безнадега все это. Полечиться вам надо. В том месте, откуда я сегодня вернулся. А врачиха там — пальчики оближешь… Ученая-ученая, а сама миндаль в сахаре. Так что в «Гнезде» лесном есть смысл кое-чем побаловаться.
Потом, когда…
Кравченко недоговорил — по лбу его мягко шлепнула пущенная меткой рукой приятеля подушка. Следом полетела бы кроссовка, уже поднятая Мещерским с ковра, как вдруг…
БОЖЕ, КАКОЙ ВОПЛЬ!
Мещерский часто потом вспоминал, как они мчались тогда вниз — полуголые, босиком. А в ушах продолжал звучать этот пронзительный животный вой. Кравченко одним махом перепрыгнул почти целый лестничный пролет и…
— Кто кричал? Кто? Господи! Мариночка, что стряслось, что такое? — Двери спальни Зверевой уже осаждали Майя Тихоновна, Александра Порфирьевна, Григорий Зверев и Корсаков.
Сверху спускался Петр Новлянский в махровом халате.
Алиса — тоже в халате, коротеньком лайкровом — буквально влипла в стену, судорожно цепляясь за вырывавшегося от нее иранца.
— Да подожди, ничего ведь не случилось, — бормотал Файруз. — Зачем так себя пугать? Ну успокойся, ну Лисенок.., ну пожалуйста…
Дверь была не заперта. Они ввалились всей толпой в спальню.
Зверева сидела в кровати. На голове — все тот же завитой парик, ночная сорочка черного шелка сползла с рыхлого плеча — она даже не пыталась ее поправить, — руки ее безвольно лежали на атласном покрывале алого цвета.
Кравченко быстренько окинул взглядом место действия: смятую постель, осколки разбитой чашки на полу, рассыпанные по ковру тут и там листы желтоватой бумаги — вроде ноты, зажженную на ночном столике лампу на фарфоровой подставке.
— Марина, что произошло? — вопрошал в который уж раз Зверев. Он единственный из всех был одет — видимо, еще не ложился. — Почему ты так ужасно кричишь? Снова приснилось что-нибудь?
— Нет, нет. — Она согнула ноги, тяжело заворочалась на подушках. — Здесь только что.., только что кто-то был, Гришенька.
— Кто? — Зверев присел на кровать.
— Не знаю. Я почувствовала. Он стоял надо мной. Вот здесь. — Она чиркнула по воздуху ребром ладони. — Близко. Очень. Я слышала, как он дышит.
— Подожди, подожди, — Зверев поймал ее руку, погладил стиснутый смуглый кулак. — Успокойся.
