В темном заброшенном городке с колючей атмосферой, где молния пугающе блещет через развалины, и шепчет ветер о древних тайн. Здесь бесконечными вереницами бродят рыжие муравьи-великаны, а капли дождя как будто бы пытаются пробить каменные стены. Это место навевает страх и трепыхание в воздухе — именно здесь ты будешь исследовать таинственный "Темный Инстинкт"....
— Он налил в стаканчик чаю, похожего на деготь.
Кравченко попробовал — чифирь чистейшей воды, но бодрит лучше, чем кофе.
— Агахан, вам страшно? — спросил он напрямик.
— Да.
— И вы, как и все в этой семье, — Кравченко выделил это слово особо, — не понимаете, что здесь происходит?
— Нет, клянусь.
— И вы даже никого не подозреваете? Совсем никого?
Файруз молча подлил еще чаю.
— Если вы не убийца, а мне, честное слово, очень хочется в это верить, вас же форменно подставили с этим колодцем, с убийством Андрея.
Иранец по-прежнему молчал.
— Ваша комната ближе всех к спальне Марины Ивановны, — не сдавался Кравченко. — И вы ничего не слышали?
— Я крепко сплю.
— Но в доме и прежде кто-то бродил по ночам! Вспомните, как тогда испугалась Марина Ивановна. Кто-то ведь уже пытался к ней однажды проникнуть. Неужели, по-вашему, и тогда это тоже был Егор?
— Майя Тихоновна страдала бессонницей. Она всем об этом рассказывала.
— Выходит, по-вашему, это она путешествовала как привидение?
Файруз вращал пустой стаканчик в пальцах.
— Вы же в глубине души подозреваете Новлянского, Агахан, — не выдержал Кравченко. — Разве это не так?
Я же видел, как вы вчера на него смотрели.
— Мне казалось, Вадим, что… — иранец снова надолго умолк. — Словом, вчера утром мне, может быть, что-то в этом роде и показалось. Но Марина Ивановна тогда была жива. А теперь с ее смертью…
— Что, что с ее смертью?
— Она умерла, и все, все изменится в одночасье. — Секретарь снова начал волноваться, снова в его правильную русскую речь закралась ошибка:
— Я живу в этой семье три года.
А сейчас у меня такое чувство — это совершенно незнакомые мне люди. Вернее, бафарманд, извинет, я путано выражаюсь… Ну, Марина Ивановна была солнцем этого маленького мира. И вот солнце погасло. Разве солнце, что светит в нашем большом мире, может погаснуть из-за обычных денег, пусть даже их очень, очень много? Никогда такого не случится. Если солнце погасло — это означает катастрофу, значит, произошло нечто чудовищное в самом мире, в нашей природе.
Кравченко мало что уразумел из этой образной восточной риторики. Одно только: секретарь вроде бы отвергает версию наследства, денег. «Нечто чудовищное…» А в результате три убийства. Но большего, видимо, от Файруза ждать уже не приходилось, он снова замкнулся в мрачном молчании. И тогда Кравченко решил подъехать к нему с другого конца.
