В темном заброшенном городке с колючей атмосферой, где молния пугающе блещет через развалины, и шепчет ветер о древних тайн. Здесь бесконечными вереницами бродят рыжие муравьи-великаны, а капли дождя как будто бы пытаются пробить каменные стены. Это место навевает страх и трепыхание в воздухе — именно здесь ты будешь исследовать таинственный "Темный Инстинкт"....
— У нее тоже там комнатушка. Она ж питерская сама.
Ну, ее сюда по распределению в оные времена. Ничего, вроде прижилась. Седьмой год здесь.
— Одна?
Сидоров погладил мягкую обивку сиденья.
— Классная машинка, — заметил он. — Я иномарочку эту замечал тут на днях. И не только на шоссе. Это ведь айзергуд на ней катается, секретарь Зверевой?
— Он иранец. Вроде бы.
— Иранец? Чтой-то вдруг?
— А так вот, — Кравченко полуобернулся. — Я его пока еще не разъяснил.
— Ну так постарайся, поторопись, — Сидоров вальяжно раскинулся на сиденье.
— Они там как на Луне живут, Шура. — Кравченко прибавил скорость: дорога вроде стала поровнее. — В вакууме, как зеленые человечки. Там все совсем другое.
Иная галактика.
— Брось, люди везде одинаковы. Что богатые, что бедные, что нищие — так же болеют, так же жрут, так же… — он запнулся, — словом, на гвозде в уборной у них тоже туалетная бумага.
— Но при этом унитаз золотой.
— Вообще-то, конечно, вертолеты вон как пылесосы покупают.
— Вертолеты — это муть, Шура. Железки. И тот банкир ваш с его конюшней тоже муть. Портяночник, дешевка. Зверева, если только захочет, то…
— Что? Шибко богатая? — Сидоров прищурился.
— Ты даже не можешь себе представить насколько.
— Муж, он ведь по закону у нас наследник первой очереди после жены, так — нет?
Кравченко покосился на спутника: как-то резко ты, Шура, мыслительный свой процесс ведешь. Все скачками, скачками…
— А затем идут братья-сватья, — продолжал Сидоров.
— У нее сватьев нет. И детей, заметь, тоже. Белобрысые — не родные ей. Считай, что седьмая вода. Но брат — родной."
"— А я его по телевизору в дежурке вчера слыхал. Он за Траволту трепался. Фильм ночью показывали по кабельному.
Лесная школа-интернат показалась Кравченко кощунственно похожей на музей-усадьбу одного поэта, где прошлой осенью они побывали с Катей. Старый деревянный помещичий дом с гипсовыми колоннами, «бельведером» и подслеповатыми окнами, забранными толстой решеткой.
