Автор
В дрожащих от жара комнатах, где даже время казалось бессмысленным, начинался новый день. Золотое солнце прорывалось сквозь стекла, нагревая воздух до непереносимости. Здесь каждый миг таял в предвкушении неизвестности и боли, которую он готов был принять ради одного лишь желания – быть свободным....
Я вижу, как на его скулах желваки заходят, как сильно напряжена его шея. Сдохнуть хочу, но продолжаю нести чушь.
– Ну трахнулись по пьяни, с кем не бывает? Это не дает тебе права лезть в мою жизнь! Сделай одолжение, вали к своей Элис, – произношу это тихим спокойным голосом, чтобы поверил. Чтобы даже сомнений не было, будто я со зла это говорю.
И он верит. Дает мне оттолкнуть себя. Смотрит так, словно я только что нож ему в грудь вонзила. Всполохи боли в его глазах поднимают мою собственную. А я душу ее, утрамбовывая все глубже в себя.
Пытаюсь уйти. Но он ловит меня.
– Сюда иди! – рычание над головой, и я снова лечу в стену. Больно. Но это к лучшему. Это приводит в чувства.
– На меня смотри! – за скулы меня хватает, кривится. – Ты больше не вернешься к нему. Ты – моя.
Нет—нет. Я не могу позволить ему все испортить.
Отталкиваю его снова, только на этот раз он будто скала.
– Я замуж выхожу, придурок! – ненавижу его в этот момент.
– Ты сама себя слышишь? Ни слова адекватного из твоего рта не вылетело!
– Да убирайся же ты, – в горле ком огромный, молочу его по плечам, а он грудью к стене пригвождает меня. И шепотом рваным, надтреснутым.
– Нет у меня ничего с Элис и не было! Я ее пальцем не тронул, Ослик! – по коже дыхание его скользит, посылая дрожь по телу. – За все полгода у меня никого не было! Ты, одна ты! Всегда ты!
Зачем он делает это? Мне же больно! Говорить ему эти мерзости больно, смотреть в его глаза и врать! Нагло врать! Но пусть уж лучше так.
И когда он отстраняется, чтобы в глаза мои посмотреть, то ничего кроме презрения не видит.
– Отпусти!
Кривится.
– Ты всерьез думаешь, что я отдам тебя ему? Что я вообще кому—то тебя отдам?! – цедит сквозь зубы, а наглые пальцы лицо мое трогают. Его взгляд опускается вниз, он скользит по синяку на скуле. Вижу, как дергается мускул в уголке его губ.
– Он ударил тебя… – хрипло, с булыжником в горле. – Я убью его…
Отпускает меня. Меня больше ничего не держит у злосчастной стены. Я смотрю в его широкую спину, удаляющуюся от меня, и понимаю, что это худшее, что могло случиться!
– Нет, стой! – срываюсь следом. Онемевшими пальцами хватаюсь за его пиджак. А он тянет меня вперед бульдозером."
"– Пожалуйста, Варламов, не надо! – в глазах слезы, я вцепляюсь в него мертвой хваткой, так что ему волочить меня приходится.
