В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Она потерлась щекой о его щеку, но потом резко выкинула руки и оттолкнула его.
— Не надо, Лень.
Назавтра она позвонила Ляле.
— Ты вот что, Лялька, ты Лене скажи, чтоб больше меня к ним не таскал. Не хочу.
Ляля молчала.
— Ты слышишь меня? И с Риной надо поговорить. Давай вместе, а?
— Я слышу тебя, — медленно проговорила Ляля. — Леньке ничего не скажу. Он прав. И с Риной говорить не буду. Она такая, какая есть. Она наша… — Ляля замялась, будто не хотела произносить это слово, — сестра.
— Да, — сказала Татьяна. — Да, конечно, — и положила трубку.
На душе было смутно и странно. Давно не противопоставляя себя этой чужой когда-то семье и разделяя ее судьбу, Татьяна до сих пор очень остро чувствовала свою отдельность. Была «она», и были «они». Не все, впрочем. Леонид был — «она». И Ляля. Кем была Ляля? Все двадцать лет, ровно половину жизни, Ляля тоже была ее частью. Так, по крайней мере, Татьяна числила. Но ведь одна часть предполагает наличие другой.
"После этого разговора Татьяна чуть-чуть отодвинула Лялю — не слишком далеко, так, слегка. Была в середине души, а теперь сбоку. Образовался кусочек пустоши. Значит, зря затеяла разговор про Рину. Не надо было. Себе же сделала хуже.
