В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Все понятно?
— Все понятно! Есть выметаться! — Они взяли под козырек, выдули по чашке чаю и вымелись. А Она пошла застилать кровати.
В комнате Васьки-маленького был чудовищный кавардак. Она вытащила из постели рваный носок, два засохших комка жвачки, гаечный ключ, хоккейную шайбу, безухого плюшевого зайца и раздавленный «киндер-сюрприз». Потом подобрала с пола грязные штаны, смахнула с письменного стола футбольный мяч и вытащила на свет божий учебник русского языка, засунутый за батарею. «Марь Ивана — кошка драна!» — было написано поперек обложки с широким красным фломастерным размахом.
"В их сухумском домике никогда ничего не менялось. Так они его и называли — «наш сухумский домик». Сколько лет они туда ездили? Пять? Шесть? Нет, точно пять. Все сто пятьдесят отпускных дней, проведенных в «нашем сухумском домике», слились в один жаркий день. И инжир был все тот же, и гладкоструганый стол под ним, и одеяла на дворе, и раскладушка, и светлячки, и странные цветы, и компания.
