В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Татьяна смотрела им вслед: Витенька шел слегка кланяясь, шепча что-то Маргоше на ухо, на углу остановился, оглянулся, еще раз помахал рукой и поклонился, как будто сделал книксен.
— Как ты думаешь, он на ней женится? — спросила Татьяна.
— Кто? Витенька? На Маргоше? Смешная ты! — И Леонид повел ее домой.
В девятиметровой комнатке на Плющихе, стоя за дверцей открытого шкафа, Алла снимала платье. У окна брат раскатывал на полу матрас. Из угла, из-за высокой китайской ширмы, раздался скрип, тяжелый вздох, звон склянок.
— Алла!
— Да, мама?
— Ну как? Хорошо съездили?
— Хорошо.
— Витя был?
— Был.
— Один?
— Нет.
— Он заходил вчера вечером.
— Он к тебе часто заходит, — ровным голосом сказала Алла и аккуратно повесила платье.
Тапки. Полотенце. Кусочек земляничного мыла в пластмассовой мыльнице, хранящийся в тумбочке у кровати, подальше от соседских рук. Она тихонько приоткрыла дверь и выскользнула в коридор. Включила свет в кухне. Пустила воду. Наклонилась над разбитой раковиной в плевках и потеках ржавчины.
Витенька довел Маргошу до подъезда, остановился и слегка попридержал ее за талию.
— Пойдем? — спросил он почему-то шепотом.
— Пойдем, — шепотом ответила она.
— Через черный ход?
— Через черный ход.
Они быстро проскочили двор, завернули за угол, подбежали к железной двери, отодвинули засов, с трудом откатили тяжелую створку, протиснулись внутрь. Осторожно, на цыпочках начали подниматься. На лестнице пахло гнилой картошкой.
— Не упади, — прошептала Маргоша, — тут очистки.
Витенька провел рукой по ее спине и поцеловал в шею, туда, где растут самые нежные волоски.
