В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
— Мне как-то нехорошо.
Леонид потряс головой, поморгал, встал и начал натягивать брюки.
— Поднимайся, поехали!
— Куда, Лень?
— В роддом. А ты думала, куда?
— Я не поеду!
— Ну, как хочешь. Оставайся, а я поехал.
— Ага.
Она облегченно вздохнула и с головой укрылась одеялом. Леонид методично одевался. Татьяна следила за ним одним глазом. Леонид зашнуровал ботинки и пошел к двери.
— Ле-ень, — тоненько проскулила Татьяна. — А я?
— А ты… — Он ухватился за край одеяла и сдернул его с Татьяны.
В роддом успели вовремя. Через полчаса после того, как Леонид сдал Татьяну с рук на руки врачу, в приемный покой вбежал Миша в растерзанном пальто и очках, сбитых на кончик носа.
— Кто?
— Что «кто»?
— Ну, мальчик или девочка?
Леонид поглядел на Мишу и промолчал. Миша поглядел на Леонида, сел рядом и затих.
— Ну, заходите, папаши! — сказала нянечка, рано утром распахивая перед ними дверь и поднимая стеклянную заслонку на окошке с надписью: «Справка».
Они зашли.
— Фамилии ваши как?
Они назвали.
— Что ж это у вас, фамилия одна? — удивилась нянечка.
Они кивнули.
— Жена что, тоже одна?"
"Они кивнули.
— Родила ваша жена. Девочку родила. Три килограмма четыреста пятьдесят граммов. Пятьдесят сантиметров.
— А зовут… Зовут как? — выдохнул Миша.
— А это уж вам лучше знать… папаши.
Леонид отошел от окошка, тяжело опустился на банкетку, поставил локти на колени, сцепил пальцы и уткнулся в них лбом.
— Ты иди, Мишка. Скажи нашим. Я еще посижу, может, Танька выглянет, — тихо проговорил Леонид и посмотрел на Мишу совершенно пьяными глазами.
Миша хлопнул его по плечу и выскочил на улицу. На улице подхватил пригоршню снега, слепил снежок, швырнул со всей силы в ствол старой липы, подпрыгнул, нелепо выкинув ноги, и побежал домой.
