В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
По дороге завернул в кондитерский, долго смотрел на шоколадный набор в огромной коробке с роскошной картонной розой, потом заплатил в кассу сорок четыре копейки и купил четыре маленькие золотые медальки с выпуклой надписью: «Слава Октябрю!» Марья Семеновна, Евдокия Васильевна и Ляля сидели за круглым столом, положив ладони на скатерть, и не отрываясь глядели на входную дверь. Миша вошел, снял ботинки, пальто, шапку, пригладил у зеркала волосы и подошел к столу. Марья Семеновна, Евдокия Васильевна и Ляля молча перевели взгляд на него.
— Вот, — сказал Миша и выдал каждой по медальке.
Потом развернул свою и целиком запихнул в рот.
В день возвращения Татьяны из роддома был объявлен полный сбор. Марья Семеновна пекла пироги. Ляля крутила форшмак из селедки. Евдокия Васильевна притащила целый ворох старых, выцветших, еще Татьяниных, пеленок. Марья Семеновна покрутила носом, но пеленки взяла. Капа разучила новую арию. Какую — спрашивать боялись. Встречать Татьяну Леонид поехал один — остальным было недосуг.
— Покоя дитю дайте. Устроили посиделки, — недовольно пробормотала она и, прижимая Катьку к груди, утащила в соседнюю комнату.
— Вот видите, Марья Семеновна, какая у вас Танечка молодец, — изящно подцепив на вилку кусочек красной рыбки и сделав рукой округлый, эдакий обобщающий жест, произнесла такими же красными, как рыбка, губами Капа.
— Думала бы, если помнила, — пробурчала Ляля, но услышала ее только Татьяна.
— И вот — пожалуйста! — вы уже бабушка. О чем еще можно мечтать? А вот у нас… — И она отправила в красный ротик красную рыбку.
