В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
О Фирочке Татьяна слышала впервые.
— Какой Фирочки?
— Из М-мелитополя!
— А Фирочка — это кто?
Марья Семеновна вытащила из-под подушки огромный мужской носовой платок и смачно высморкалась.
— Фирочка — папина племянница, дочка сестры его первой жены, — вполне членораздельно сказала Марья Семеновна.
— То есть дочка сестры вашей мамы?
— Я же сказала, первой жены, — раздраженно ответила Марья Семеновна и снова потянула из-под подушки носовой платок.
— А вам она кто?
Марья Семеновна закрылась носовым платком и зарыдала.
— Как ты думаешь, нужна мне Фирочка в пять часов утра? — задумчиво спросила она у Леонида.
Леонид не знал.
— Ложись, — пробормотал он сквозь сон. — Поспи.
Но тут проснулась Катька.
Мать крутилась тут же. Приходила рано утром, нагруженная сетками, сквозь крупные ячейки которых торчали когтистые куриные лапы. Тут же хватала Катьку, начинала мыть, кормить, тетешкать. Она так и говорила: «А вот потетешкаемся!» Потом лезла в буфет, проверяла запасы, трясла банки с вареньем — не засахарилось ли, — переставляла по-своему тарелки и чашки.
— Домой… Иди домой! — шептала Татьяна матери.
Но мать не шла. Только потом, спустя долгие лета, когда не было уже ни Марьи Семеновны, ни Евдокии Васильевны, вспоминая то время, Татьяна поняла, что некуда было идти ее матери.
— Вы, Евдокия Васильевна, раз уж тут живете целыми днями, сдавайте деньги на питание.
На следующий день Евдокия Васильевна принесла пятьдесят рублей.
— У нее же пенсия пятьдесят семь рублей! — шептала Татьяна ночью на ухо Леониду. — Она же продукты покупает! Давай ей отдадим!
— Давай! — согласился Леонид. — Только с чего?
По вечерам возле белой кафельной печки ставили два стула, на них — детскую ванночку. В ванночку опускали Катьку.
