В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Рину Евдокия Васильевна не любила и, когда та звонила, громко кричала Татьяне: «Иди! Тебя… эта!» И, передавая Татьяне трубку: «Звонит и звонит. Делать нечего, вот и повадилась выведывать». Татьяне от стыда хотелось залезть под стол, но приходилось идти к телефону и разговаривать с Риной. «Ты не волнуйся, я же все понимаю», — тихо говорила Рина. От этого понимания хотелось повеситься. «Да, она права! Права!» — однажды чуть было не крикнула Татьяна, но от этой материнской правоты, высказанной так грубо и явно, становилось только хуже.
— Как ты думаешь, если к нам придет английская королева или Леонид Ильич Брежнев, она тоже скажет «Здрассьти!»? — смеялся Леонид.
Татьяна виновато улыбалась.
С Лялей — другое дело. Лялю мать почему-то считала своей. Принцип отбора был неясен.
"Катька немножко поскандалила по поводу того, что в ее комнату втиснули еще одну кровать и тем самым сильно ущемили личную свободу, но быстро утихла. Стало ясно, что никуда Евдокию Васильевну больше не переселят. Все пошло своим чередом. Только Леонид ей очень мешал. Все время попадался на пути.
— Ты меня простишь? — как-то спросила Татьяна Леонида.
— Давно простил. За все и навсегда.
Он улыбался своей насмешливой улыбкой, но ей казалось, что улыбку вырезали из глянцевой бумаги и приклеили к его лицу.
С годами каждый из них обрастал своей скорлупой. Ляля с Мишей стали тяжелы на подъем, из своего Юго-Запада выбирались редко. По вечерам Ляля бежала домой, кормила Мишу и Марью Семеновну. Миша читал газеты, потом сидел на кухне, смотрел, как Ляля возится с кастрюлями. По выходным ходили на рынок, делали генеральную уборку, Ляля готовила обед на неделю вперед.
Витенька с Аллой делали реверансы. Так Татьяна говорила.
