В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Больше всего на свете Татьяна ненавидела эту мелкую куриную бытовую подлость.
— Все у меня в порядке! — отрезала она и отворачивалась к посуде.
— Ага! — бормотала Рина и понимающе кивала. Дескать, что ты еще могла сказать, милочка!
— Она с ума сходит со своим Ариком, — говорила Татьяна Ляле. — Все же знают, что он ей изменяет.
Арик гулял. О, как он гулял, этот Арик! Примерно так же, как хвастал. Как-то, проходя по улице Горького, Татьяна увидела, как Арик выкатывается из «Арагви» с двумя девицами. Испугалась, заметалась, спряталась за деревом в скверике напротив.
— Ты как думаешь, Рина следит за Ариком? — спросила она Лялю, когда они в воскресенье возились на дачной кухне.
Ляля задумчиво помешала щи.
— А ты бы за Ленькой следила?
— Ты с ума сошла!
— А Рина почему должна?
Татьяна замялась.
— Она — другая, — подсказала Ляля.
Татьяна кивнула.
— Счастливая ты, Танька, — вдруг сказала Ляля. — Самая счастливая из нас.
Татьяна вздрогнула. Счастливой она себя не ощущала. Вернее, так: не привыкла думать о себе как о счастливой.
— У тебя и Ленька, и Катька, — продолжала Ляля. — Ты не все понимаешь. Бывает же, что у человека чего-то нет, вот он и цепляется за то, что есть, делает вид, что все в порядке, — и кивнула на сковородку с котлетами.
Татьяна подхватила сковородку, Ляля взяла кастрюлю, и они пошли к беседке.
Вот они идут по дорожке. Несут щи и котлеты. Вот огибают кусты барбариса. Вот подходят к беседке. Татьяна видит: Рина подсаживается к Арику, он берет ее за бедро и мнет, как будто месит тесто. Ляля ставит на стол кастрюлю, протягивает руку за Мишиной тарелкой, Миша наклоняется и целует ее запястье.
"Он любил случайные дома. Очень любил. Больше своего. Нет, свой дом он тоже любил. Любил, потому что гордился.
