Автор
В дрожащем тусовке ночного клуба Титановый король светится среди множества красочных вырядов и сценических костюмов. Теплые лучи ламп фонариков падают на багрово-красное тело, окутывая его в плотный пар. Душевная картина моментально меняется, становясь наполненной нестерпимой жаркой страстью и безумным желанием быть охваченным этой неведомой силой....
– Все хорошо, Дина Владимировна.
– Можно просто Дина.
– Мы теперь с вами не посторонние люди, да? – Алексей Михайлович отбрасывает ручку и криво улыбается. И дураку понятно, что он не в восторге от моих отношений с Федом.
– Полагаю, это зависит от того, насколько вы не посторонние с вашим сыном.
Вакуленко-старший так знакомо стискивает челюсти, так знакомо хмурится и проводит ладонью ото лба к макушке, что у меня запинается сердце.
– Значит, это вы ему помогли восстановиться в университете? А я все гадал.
– Понимаю. Я тоже гадала, почему вы не сделали этого сами. И почему он вообще отчислился.
– Вам дословно? – хмыкает Вакуленко.
– Можно в общих чертах, – пожимаю плечами я.
– Федя сказал, что вынужден работать, дабы прокормить семью. Семью… ага, как же. Пацанов, которых эта его… непонятно от кого нагуляла. Вот как чувствовал я, что добром это не кончится! А теперь еще вы…
– Тоже не очень-то подходящая для него спутница?
– А он сам как считает?
Шах и мат. Вакуленко не дурак, сумел соединить концы с концами.
– Спросите у него. Ах да… Я забыла. Вы же не общаетесь. – Я тоже могу быть стервой. – Может, тогда хоть у меня спросите, как он? Нет? – сгребаю сумочку и шагаю от стола прочь.
– И… как же? – звучит за спиной приглушенный сомнением голос.
Я останавливаюсь. Не могу объяснить, почему мне кажется таким важным помирить Феда с отцом. Может быть, я надеюсь, что так, по капельке, и в его душу вернется мир?
– Он усыновил мальчиков. Вы знали?
– Нет.
– Они отличные ребята.
– Я ничего не сделал! – перебивает меня Вакуленко.
– Вы сделали больше, чем думаете, став для Феда ролевой моделью или, если хотите, примером. С кого бы еще восемнадцатилетний мальчик мог его взять?
Алексей Михайлович прячет лицо в широкой ладони хирурга, загрубевшей от септиков и постоянных моек. Его массивные плечи опускаются вниз, а сам он будто становится меньше.
"– Я не знаю. Мне кажется, уже поздно…
Я только могу представить, как ему, наломавшему столько дров в глупой попытке навязать свою правду сыну, тяжело пойти на попятный.
– Уверена, что Федор тоже так думает.
– Тогда… – Вакуленко как будто теряется: – Что же вы мне предлагаете? Я не понимаю…
– Попробуйте принять мальчиков. Уверена, за это Федор многое вам простит.
ГЛАВА 25
Федор
– Так, все... Расходимся по койкам, ребята.
