Автор
В тишине ночи раздается только скрип деревянных ступенек и тихий скреж засовов. Шорох приближается к изголовью кровати, нарушая сон. Удар — и ветеринарный анатом Максим Долматов пытается вытереть пот со лба, перед глазами все еще острое ощущение усталости и разбитого сердца. Так начинается новая жестокая смена дежурства в тюрьме мертвых......
Дорога наверняка занесена снегом, а топать босиком по сугробам не предвещало ничего позитивного. По-хорошему, нужно было дождаться утра, но мне не терпелось убраться подальше от этого места. И я решил не оставаться здесь и отправиться в путь как можно скорее. От деда помощи явно не дождаться. Кажется, это был какой-то бомж, обосновавшийся здесь на зимовку, а бомжи, как правило, люди не совсем в своем уме. И пытаться просить помощи у такого – лишь трата и без того улетевшего безвозвратно времени.
Вода в ведре растаяла, и бомж перелил часть в котелок, затем развернул кулек и высыпал содержимое туда же.
Воздух стал наполняться ароматами еды. Я отчетливо уловил запах мяса, которое превращало растаявшую воду в бульон, а также лука и картофеля. Рот наполнился слюной, а желудок болезненно свело.
Дед держался стороной и поглядывал на меня, словно опасаясь, что я выкину что-то дурное.
Когда озноб сошел, я почувствовал дикую усталость, кости ныли, веки сами опускались, намекая на то, что измотавшемуся организму срочно нужен сон, но я боролся с этими позывами, а также с чувством голода, которое сводило с ума.
Наконец дед снял котелок с подставки и, перемешав варево половником, разлил его в две чашки, протянув одну мне.
Я посмотрел на него удивленными глазами, но чашку принял.
– Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя, – изрек старик внезапно подобревшим голосом и отправился на другое бревно.
«Никакой он не бомж», – заговорил голос внутри, и мне стало стыдно за свои мысли.
– Прости меня, – продолжил старик, – я так давно живу в полном одиночестве, что любого принимаю за врага. Последние люди съехали лет двадцать назад, а то и тридцать. – Он поднял голову к потолку, должно быть, вспоминая, когда точно это было, а потом, отмахнувшись от расчетов, продолжил: – А тут ты явился в чем мать родила.
Я посмотрел на себя и прикинул, как нелепо выгляжу со стороны, но объясняться не стал, лишь махнул рукой – мол, лучше и не спрашивай.
– Меня Иннокентием звать, я здесь живу и жил всю свою жизнь, а храм этот всегда был моим домом, даже после того, как его вместе с деревней пытались сжечь."
"– Сжечь? Кому надо сжигать церковь? – удивился я вслух и отхлебнул из кружки, над которой вился ароматный дразнящий пар.
Горячий бульон наполнил рот и слегка обжег небо, но мне было все равно.
