Темнота и алкоголь создают напряженное настроение в этом маленьком баре. Устремленный под тусклый свет Ваньки Тим смотрится особенно неуютно. Высокие каблуки и щурящиеся глаза — знаки нервной напряженности этой девушке, которая пытается справиться со своими эмоциями после зашкаливающего угощения....
Тимка все это осмотрел, и добил, — как шлюха выглядишь."
"— Да ты… — у Ветки, наконец, прорезался голос, она сжала гневно кулаки, сделала шаг по направлению к Тиму, но остановилась, вскинула подбородок, обожгла нас с ним злым, презрительным взглядом, — да вы… Дураки, вот! Не подходите ко мне больше! Видеть вас не хочу!
И, не успел я раскрыть рот, ляпнуть что-то утешающее, что могло бы ее притормозить, как Ветка развернулась, взметнув подолом , обдав нас с Тимом мягким , сладким ароматом, от которого во рту слюна собралась непроизвольно, и, гордо выпрямив спину, пошла прочь.
А мы, два дурака, так и остались стоять, пялясь ей вслед.
Она шла, гордая, прямая, легкой, танцующей походкой, сказывались занятия гимнастикой. Ее темные волосы бликовали на солнце всеми вкусными оттенками шоколада, а предательское платье не скрывало очертаний стройной, очень даже залипательной фигурки…
Я понимал, что надо бежать, надо что-то говорить ей… И не мог с места тронуться, словно ноги отказали. И в башке пустота образовалась, звенящая такая, прозрачная до боли.
Мы проследили, как Ветка зашла в свой подъезд, и только тогда я, кажется и выдохнул.
Развернулся к Тиму, раскрыл рот, чтоб задать логичный вопрос: “А че это, бля, было такое?”, но он меня опередил.
Презрительно сморщился, отвернулся, сплюнул.
Потом посмотрел на меня:
— Только не говори, что тебе понравилось. Отстой же.
— Ты дебил?
У меня не было другого вопроса уже, только этот, тоже, кстати, логичный.
— Сам дебил, — тут же огрызнулся Тим, потом злобно пнул валяющуюся возле мусорки банку, — слюни на нее распустил…
— Ничего не распустил, — рявкнул я, тяжко страдая от того, что друг мгновенно срисовал мое настроение и мой шок.
— Не обидел, — ответил Тим, достал пачку сигарет, покосился на мои окна, чтоб не пропалила мама, он ее почему-то опасался все время, закурил, — правду сказал.
— Так это неправда же!
— Правда, — отрезал Тим, затягиваясь и щурясь сквозь дым, — и лучше мы ей скажем, чем кто-то еще.
Я замер, пораженный этой простой фразой.
А ведь верно!
Если я разглядел, да так разглядел, что все встало и никак опускаться не хотело, то кто-то другой… А это же наша Ветка! Ветка! Кого угодно можно, а ее — нельзя! Нельзя! Никому!
Я посмотрел на Тима и увидел в его раскосых глазах полное отражение своих мыслей по этому поводу.
