Темнота и алкоголь создают напряженное настроение в этом маленьком баре. Устремленный под тусклый свет Ваньки Тим смотрится особенно неуютно. Высокие каблуки и щурящиеся глаза — знаки нервной напряженности этой девушке, которая пытается справиться со своими эмоциями после зашкаливающего угощения....
Но Ветка ничего не понимала, она горевала по нам, предчувствуя скорое расставание, слезы текли по щекам, их хотелось не пальцами, а губами убрать…
Тим тяжело дышал, молчал, гладил ее плечи, спускаясь ниже по спине… В глазах его уже давно не было разума, только дурман желания.
И я понимал, что еще немного… И будет поздно. Нам троим будет поздно.
Но нельзя, нельзя, нельзя!!!
Ветка повернулась к Тиму, потом опять ко мне, затихла, похоже, уже просекая , что что-то происходит.
— Тим… — прошептала она, подрагивая голосом, — Ваньк… Я вам буду писать.
— Обещаешь? — низким, хриплым голосом спросил Тим, — будешь учиться и ждать нас, да? Обещаешь?
— Да, конечно, конечно! Я вас дождусь! Обещаю! Обещаю!
Торопливо начала заверять Ветка, и мы опять переглянулись через ее голову.
Это было не то, чего мы добивались… Но хоть что-то.
Она обещала ждать.
И писать.
Мы знали, что она выполнит обещание.
И , опять не сговариваясь, оставили решающее прояснение отношений и такие же решающие действия на будущее.
В конце концов, год — это немного.
Глава 9. Тим. Тогда
Я решил, что я на ней женюсь, сразу, как увидел.
Еще в далеком , голожопом детстве.
Ванька ее привел в мой двор, мелкую, хрен знает как одетую, но нам тогда на внешний вид вообще было насрать. Сами не лучше выглядели.
У Ваньки родаки скупались на рынке и в популярных тогда среди нищеты секондах.
А я так вообще вечно в обносках лазил.
Бабка искренне считала, что пацану новая одежда не нужна вообще, все равно вырастает быстро, и потому нехрен тратиться.
Ну и побиралась по соседям, собирая всякий рваный хлам.
Мне было посрать.
Зимой я закалялся в драных ботинках “прощай молодость”, над которыми ржали в школе, пока мы с Ванькой не вбили всем ржущим зубы в глотки, таскал пальтишки из времен умершего Советского Союза и шапку-ушанку и был вполне счастлив.
А летом не вылезал из старых, отданных соседом джинсов, которые бабка обрезала и ушила.
И мелкая девчонка, притащенная на буксире Ваньком, вполне в мою мировую гармонию вписывалась.
Это с первого взгляда.
Нашего возраста, замурзанная, смешная, она казалась не девчонкой, а пацаном.
А потом она посмотрела на меня своими зелеными глазами… И я упал. Верней, мне показалось, что упал, потому что земля под ногами реально качнулась.
Смотрел на нее, моргать забывая. И дышать забывая. И невероятным дураком делался, не умеющим двух слов связать.
