И подался вперед, неприятно сокращая расстояние между ними в тесной кабине.
Мальчишка-таджик дернулся и крепче вжался в свое кресло. Таксист сидел очень спокойно, не поднимая головы, чувствовал на себе липкий взгляд незнакомца и ждал, когда тот засмеется, и закончит свою оскорбительную реплику, и наконец даст ему повод. Вескую, оправданную причину взять его за шею и загнать ему обратно в глотку каждое насмешливое слово.
За пятнадцать лет этой ненавистной холуйской работы он не позволил себе такого ни разу, даже когда они вели себя как свиньи. Они звали его «ты», «поехали» или просто «эй», они плюхались к нему в машину, не здороваясь, и хлопали его по спине, как лошадь. Называли адрес громко и по складам, как будто он слабоумный или глухой. Они опаздывали на двадцать минут или не выходили совсем, забывая отменить вызов. Вваливались посреди ночи пьяные, смердящие и лезли в драку или обниматься, швыряли ему мятые мокрые купюры и блевали у него на заднем сиденье. Тискали при нем своих распущенных женщин и вели любые разговоры, не понижая голоса, как будто совсем его не стыдились. Как будто его вообще не было. И при этом еще жаловались. Ставили низкие оценки и писали плохие отзывы, потому что им было недостаточно его терпения и молчания, они хотели запретить ему презирать их. Наказать его за то, что он смеет их презирать.
И человек с разбитым лицом, которому он три часа назад открыл дверь и позволил забраться в кабину Газели, был такой же, как все они, — самонадеянный и слепой, и как раз поэтому пистолет свой беспечно засунул в штаны и вел себя так, будто и вправду сидел в такси, защищенный статусом пассажира. Не осторожничал и не боялся, вообще не задумывался о том, что правила изменились. Что именно краденый «макаров» и синяки от наручников уже лишили его всех привилегий, и уж тем более — что какой-то азиатский таксист, запуганный и бесправный по умолчанию, мог сейчас сделать с ним что угодно. Ну давай, думал он, говори дальше. Дай мне повод.
Но в машине было тихо. Андижонец поднял голову и взглянул на незваного гостя. Тот опять сидел далеко и руками больше не размахивал, наоборот — подобрал к животу, и лицо у него теперь тоже было другое: улыбка исчезла, глаза смотрели внимательно и трезво.
— Ладно, я понял, — сказал русский, и даже голос его звучал иначе, тише и ровнее. — Хочешь, чтобы они тебя как следует попросили? Не вопрос, давай обсудим. Я за любую движуху, друг. Но мы же стоим у них прямо перед носом. У нас вот такими буквами на борту написано, что внутри. Ну, допустим, в кабину к нам никто не сунется, но еще пара часов без воды, и они все равно пойдут ломать нам замки, ты ж понимаешь, да? Как мы будем защищать кузов? Нам нужен план.