Они вышли из леса и поднялись на пригорок, с которого близкая Таволга была видна как на ладони. Маша разглядела на дороге Цыгана. Пес валялся в песке, помахивая хвостом.
Она внезапно рассердилась. Какого лешего! К черту эту Якимову, злыдню, издевавшуюся над больной девчонкой! И ведь Ксения отлично запомнила, как Якимова на нее смотрела презрительно! Только девочка нашла происходящему свое собственное объяснение.
Поди прочь, бессердечная баба. Жестокая, злая, грубая. След из собачьей крови тянется за тобой и твоими гостями. Стекло бить в деревне – это же надо додуматься!
– Валентин Борисович, я не Марина, – твердо сказала она. – Я Маша.
Старик недоумевающе уставился на нее. И вдруг в глазах его мелькнул ужас. Губы дрогнули, рот приоткрылся, словно Колыванов готовился закричать; он отступил на шаг, не сводя с Маши оцепеневшего взгляда.
Теперь перепугалась уже она.
– Господи, Валентин Борисович, что случилось? Это я, Маша! Подруга вашей новой соседки, Тани Муравьевой! Присматриваю за ее курицами, пока она в отъезде!
– М-м-м-маша… – выдавил Колыванов и с силой зажмурился. Он стоял, похожий на старого ребенка, которому показали оживший кошмар, и зубы его мелко и часто стучали. Маша не сразу поняла, что это за звук, а когда поняла, кинулась к нему и заставила опуститься на траву.
– Прилягте, Валентин Борисович, прилягте… – ласково говорила она, с ужасом наблюдая, как синеют и взбухают жилки на лбу старика. – Лекарства есть у вас с собой? Сейчас найдем или позовем кого-нибудь…
Колыванов покорно лег, не открывая глаза, и вытянулся в струнку. Он лежал среди высокой сухой травы – нелепый, длинный, жалкий – и прерывисто дышал.
Маша быстро обыскала его пиджак и брюки. Вопреки ее надеждам, в карманах не нашлось ни единой склянки.
– Ну хоть бы паршивый валокордин, – пробормотала она.
«А ведь тысячу раз говорила себе – сходи на курсы оказания первой помощи! Он сейчас потеряет сознание, и мы его даже до больницы не успеем довезти. «Поухаживала за курицами! – прозвучал чужой саркастичный возглас в ее голове почему-то голосом Альбертовны. – Угробила доброго старика. Сократила население Таволги на одну восьмую. Ай, молодец».
– Валентин Борисович!
Колыванов лежал. Вокруг него покачивалась трава. По лацкану пиджака бодро полз невесть откуда взявшийся жук-пожарник и слегка подпрыгивал в такт мелкой тряске, бившей тело старика. На крыше заброшенной бани гарцевала ворона. Картина эта была до того нелепа, что Машу, вопреки всякому здравому смыслу, охватил гнев.