Две женщины исчезают при загадочных обстоятельствах. Одна якобы бежит от мужа, другая якобы заблудилась в лесу. Но частные детективы подозревают, что за этими исчезновениями скрывается нечто более зловещее. Им предстоит распутать опасную тайну и найти истину, пока не стало слишком поздно.
Меня шеф предупредил: ничего у вас не есть и не пить. Давай, ступай. Бабульке привет!
Дорада попросила: поговори с ним подольше, заболтай его. Ксения не знала, нужно ли забалтывать этого козла, если он откажется от подношения, но решила, что хуже не будет.
– А мы завтра варенье будем варить, – сообщила она и переступила с ноги на ногу. – Из крыжовника. Он волосатый, как гусеница. Получается вроде варенья из гусениц!
– Слушай, проваливай… – с тоской начал Животастый.
– А вам жена варенье варит? Можно еще из смородины, но я его не очень люблю, мне только пенки нравятся, пока теплые.
Из-за стены церкви выступил Альберт, быстро побежал к ним. Водитель начал оборачиваться на звук шагов, но ему мешал живот, мешала висячая грудь, он был слишком медленный и вспотевший, и Альберт с размаху ударил его по голове прежде, чем тот успел подняться.
Водитель крякнул и повалился вместе с ящиком.
Ксения отскочила, зажала палец зубами, чтобы не закричать, а Альберт уже уселся верхом на Животастого, который только что разговаривал с Ксенией, пусть и не слишком вежливо, а теперь лежал на траве, точно дохлая туша моржа на морском берегу!
Ксению схватили за плечи. Если бы не палец во рту, она заорала бы так, что в Анкудиновке услышали.
Это была Дорада."
"– Иди, иди отсюда! – зашептала ей в ухо староста. Она снова была страшная – как тогда, когда пообещала сдать бабушку на опыты. – Иди, ты ничего не видела, поняла? Тебя здесь не было, если кто-то спросит, отвечай, что сидела дома, учила уроки…
– Бабке не проговорись, – рявкнула, пробегая мимо, Вика и склонилась над телом водителя.
– Я в это время уроки не…
– Пошла отсюда! – взвизгнула Вика своим безгубым ртом.
Ксения кинулась бежать. Она обогнула церковь, нырнула в развалины, протиснулась в дыру, оцарапав плечо о торчащие обломки кирпичей, и оказалась в узком пространстве между стеной и валом крапивы. Задержала дыхание, как перед нырком, – и поползла, поползла впритирку к стене, щурясь от страха, что крапивный лист ткнет в глаз. Но здесь, у основания, только стебли были крепкие, ребристые – древесные стволы, а не стебли, – а листья висели вялые, жухлые, не страшные, только противные. Пахло вокруг зелено-горько-душно, как на дне болота. Ползком, вдоль стены, вздрагивая от прикосновений крапивы, она добралась до того места, от которого до водителя оставалось не больше двадцати шагов.
Сильнее всего досталось правому плечу. Оно вспухло волдырями, но Ксения даже не подула на израненную кожу. Происходило что-то ужасное.
