Боромир выходит из своего укрытия, и за окном проступает первоначальный свет нового дня. От запахов ночи воздух восстанавливается, но в нем осталась таинственная дрожь от прошлого, наполняя каждое движение мелкими проклятиями.
Боромир объявил во всеуслышание, что собирается взять вместо него другого ученика!
Тилак, которого после Посвящения будут звать полным именем – Аттила, оскалил зубы в недоброй усмешке. Олег как волхв – ни бэ ни мэ, ни кукареку. Громобой говорил, что он ни рыба ни мясо и в раки не годится. Заклятия не помнит, все делает невпопад, а далеко ли до беды, когда деревню окружает Враг?
Боромир перевел глаза с затихшего, как мышь, Таргитая на Тилака, ощутил холодок. В подпарубке стремительно просыпается мрачная злая сила. Такой не станет ждать, когда Старший Волхв уйдет в вирий сам!
– Теперь ты, Тарх, – сказал Боромир.
В толпе взвился одинокий женский голос, но люди за чертой стояли молча, смотрели на Боромира. Задние вытягивали шеи, лезли на плечи переднего ряда. Громобой рыкнул, отгоняя смельчаков, что переступали черту. На дереве трещали ветки, где, как воронье, сидели мальчишки.
– Деревня большая, – повторил Боромир, – но все на виду.
В толпе послышались перешептывания. Безнадежно всхлипнула Росланиха, мать Таргитая, рано увядшая, заморенная трудом. Ее поддерживал Жароок, брат погибшего в Лесу отца Таргитая.
Старики наклонили головы. Тарас смотрел прямо перед собой, избегая отчаянного взгляда внука. Длинные серебряные волосы падали на плечи.
Громобой сидел на краю бревна рядом со старцами, нетерпеливо ерзал, морщился. Когда Боромир остановился, переводя дух, Громобой поднялся во весь громадный рост, похожий на столетний дуб, выросший на просторной поляне, сказал грубым, как неошкуренное дерево, голосом:
– Позволь слово молвить, волхв! Ты такой добрый и мягкий, что прямо в соплях утопаешь.
В толпе запричитала, осела на землю женщина. Во весь голос заголосила другая.
