Автор
Ира вынуждена работать под началом жесткого подполковника Стаса, между ними вспыхивает конфликт. Она не желает подчиняться его приказам, а он угрожает наказанием. Под маской агрессии скрывается страх. Их противостояние разворачивается на фоне опасной миссии, где приходится доверять друг...
И снова — просьба о помощи. Его охватила настоящая паника от непонимания происходящего. Ира задыхалась у него на руках, а он не знал, что предпринять.
Поддавшись инстинктивному порыву, взял ее за подбородок и вынудил смотреть в глаза. Ира даже не дернулась, просто тихо уходила. Никак не получалось сделать вдох, и она уже смирилась, сдалась. Только гаснущие глаза все еще были наполнены ужасом. Стас несколько раз сильно ударил ее по щекам, возвращая в реальность, а затем прижался лбом к ее лбу, удерживая взглядом.
— Дыши! Просто расслабься и дыши. Просто дыши… Вот как я. Давай вместе со мной. Вот так. Так. Молодец. Не пугайся. Это от нервов. Спазмы. Так бывает. Просто расслабься и дыши. Дыши, Ира. Давай, дыши… Дыши… Вот так… так… Молодец… Молодец…
Пот градом струился по его спине, но самое страшное осталось позади. Стас открыл окно, и в салон вместе с обжигающе морозным ветром и снегом ворвался свежий воздух. Ира вернулась и обмякла у него на руках. Глаза закрыты. Очень бледная. Лоб влажный. Но главное — дышала…
— Ир, ты как? — облегченно выдохнув, спросил Стас."
"Вместо ответа она издала тихий стон и закусила губу. Он заметил, как из-под ее дрожащих ресниц начали друг за другом скатываться крупные слезинки. Плакала. Наконец-то. Значит, уже все хорошо.
Стас не раз видел истерики — и у мужчин, и у женщин, и у детей. Люди ошибаются. Самые страшные из истерик — не с воплями и ревом, а вот такие, как у нее сейчас: когда человек вдруг оказывается в тисках своих эмоций, и эти тиски настолько сильны, что порой не бывает даже сил, чтобы сделать вдох. Это как паралич. От страха, от волнения, от неожиданности. От внезапно открывшейся правды. А если Ирина расплакалась, значит, самое страшное уже позади.
Она плакала без единого звука, только губу закусила почти до крови. Но через какое-то время силы сдерживаться, видимо, закончились, и к шуму вьюги за окнами автомобиля добавились приглушенные всхлипывания. И это тоже был хороший знак.
Стас крепко прижал ее голову к своей груди, Ирина больше не вырывалась и не сопротивлялась. Его рубашка мгновенно стала мокрой, он кожей чувствовал, как мучительно кривится рот Ирины. Ощущал, какие спазмы проходят через ее грудь и горло.
Это странно, но он находил в ее плаче какое-то странное удовлетворение. Сам никогда не умел плакать. Когда умерла мать, ему очень хотелось, чтобы это жжение внутри хоть как-то прорвалось наружу. Но не смог.
