Юля влюбляется во взрослого мужчину, Богдана Титова, который уже состоит в отношениях. Между ними возникает запретная связь, полная напряжения и неразрешенных чувств. Необходимо найти способ завоевать расположение мужчины и изменить их положение.
Упрямство Степана Аркадьевича под таким напором капитулирует, папа кивает головой в сторону лестницы. Ладно, одного почти пристроили. Поднимаю взгляд на Титова:
— Ты как? Стоять на ногах способен?
— Все за-ши-бись, котенок! — тянется за поцелуем Дан. Я хмурю брови, закрывая его рот ладошкой. Обойдется! От него так виски фонит, что кажется, я с одного его вздоха в мою сторону уже захмелела.
— Да я уж вижу, — тяну за собой, — что у тебя все зашибись. Идем. Уложу тебя в гостиной.
— Не, не надо в гостиную. Степыч будет злится.
— Папе бы до спальни дойти, какая тут злость? Вы сегодня оба оторвались как надо. Или дорвались.
— Злая Юля. Млять! — выругивается, покачнувшись, вовремя схватившись за косяк. — Юль, домой надо, — едва ворочает языком Титов. — Поеду. Такси. Вызови…
Титов вздыхает и сдается. Падает на диван, к которому я его подвела, выдавая сокрушенно:
— Пздц, я нажрался… как свинья. Юля… мне стыдно! Клянусь, это был исключительный случай. Веришь?
— Люблю тебя. Сильно! — руки тянет, пытаясь сгрести в охапку. Я улыбаюсь и уворачиваюсь.
— Ложись, давай, — надавливаю на плечи. — Я тебя тоже люблю. Даже в таком состоянии.
— Я пять минут полежу, а то комната кружится, — закрывает глаза, закидывая руку за голову и растягиваясь во весь рост, благо, габариты мебели позволяют. — Всего пять… Юль. Минут… и потом… — и что будет «потом» Титов не договаривает. Вырубается моментально.
Стягиваю пуховик, падая на кресло. Уф!
— Вот это денек, — выдыхаю, когда со второго этажа спускается Ника.
— Степу уложила. Он у тебя паинька, — улыбается подруга. — Теперь предлагаю продолжить начатое мужчинами, — подмигивает.
— В смысле я заприметила недопитую бутылку дорогого виски. Жахнем? Исключительно для успокоения нервов.
Смотрю на огромное идеально тело Титова в полной отключке, с помятым свитером, рассеченной губой и взъерошенной шевелюрой и, уже не смущаясь, в голос посмеиваюсь. Это, наверное, истеричное.
— Кажется, это хорошая мысль, Ник. Выпьем.
Мать твою, какой жуткий стоит гул! В доме или в башке — не пойму. Обхватываю голову руками и морщусь, перекатываясь на спину. Кости ломит, кровь грохочет в висках. Ощущение в теле такие, как будто пинали семеро. Староват ты, Титов, для таких попоек. Организм уже не вывозит. Чай, не двадцать.
Открываю глаза, в гостиной Даниловых полумрак. Юлька, видать, постаралась, задернув с вечера шторы. Юля…
Растираю лицо ладонями, воспоминания о вчерашнем волнами накатывают, вгоняя в жуткий стыд.
