Поэтому вечером попросила Мишу рассказать хоть о каких-нибудь плохих новостях — неужели нет?
— Вообще-то есть, — сказал слегка нахмуренный супруг. — Не те, которые надо безотлагательно передавать. Но…
Не договорил. Раздался стук в дверь.
— Маменька, папенька, можно к вам? Лизонька, пусти, сам знаю, что поздно. Все равно хочу маменьку спросить перед сном!
Вошел Сашка.
— Маменька, папенька, простите, пожалуйста! Вы днем были заняты, а мне поговорить надо.
Это мне надо у него просить прощения. Ладно Миша, полдня в отъезде. А я — полчаса на ребенка не нашла!
— Спрашивай, милый.
— Маменька, а как надо сделать, чтобы Сашенькин папенька не вел себя как его папенька?
Глава 31"
"Несколько секунд я растерянно глядела на Мишу. Какие нежелательные деяния совершал отец моего супруга? Человек, несомненно, достойный, но незнакомый ни мне, ни Мише.
Потом догадалась, что речь про Сашеньку, еще не знающего, что он будущий царь Александр II. Про его папеньку, Николая Палыча, и дедушку, императора Павла.
Я уже узнала, что мой Сашка и Сашенька-царевич по-прежнему общаются и дружат. Иногда моего ребенка привозят во дворец, даже оставляют с ночевкой. Шурка рассказывает наследнику престола (других отпрысков дома Романовых мужского пола в настоящее время нет) о своих приключениях, показывает технические новинки, обучает малолетнюю свиту спортивным играм. Стал для будущего императора, Александра II, чем-то вроде компьютерной приставки для школьника из забытого мной мира — предмета, пользование которым родители дозируют.
Но что же такого грозного натворил его папенька? Почему его сравнили с курносым царем Павлом?
— Это финляндская история, — вздохнул муж.
Я сразу поняла, что речь не о Великом княжестве Финляндском — там сейчас как раз тишь, благодать и процветание, но о лейб-гвардии в Финляндском полку.
А еще поняла — разговор не при ребенке.
Поцеловала Сашку, отвела спать, пообещав по дороге сделать все, чтобы никто никого не обижал. Вернулась, муж приступил к рассказу.
Летние маневры, жара, Николай Палыч не в духе, зубной болью маялся. Полк устал, царевич все равно велел ротам идти беглым шагом. А под конец выдал: «Все, кто в финляндском мундире, все свиньи! Слышите, все свиньи!» И — шпор коню. Офицерство возмутилось, заявило, что после такого оставаться в полку не может, но так как массовая отставка законом запрещена, то от каждого чина будут метать жребий и поочередно выходить из службы, пока все не уйдут.
Назревал скандал из тех, что нельзя ни не заметить, ни скрыть. Генералитет пытался убеждать, говорил, что сам император иногда надевает финляндский мундир — не мог же Николай Палыч признать свиньей своего царствующего брата. На другой день его высочество заглянул в полк, слегка извинился.