Голосница стала терять стройность. Прозрачные глыбы осы́пались и погасли, полотенца-пути распались нитями, истаяли в воздухе. Корениха совсем опустила руки с кугиклами.
– Надёжны наши путники, – устало проговорила она. – Лебединое крыло их укрывает.
Ещё через сутки метель кончилась. Так же внезапно, как и началась. Словно исполинская рука смела́ бескрайние тучи, оставив лишь высокую серую пелену. Смирился ветер. Земля кругом лежала белая, затаившаяся, тревожная. Люди выбирались наружу из общинного дома и не узнавали привычного мира. Кто-то уже плакал, словно на пепелище.
Твёржа мало чем выделялась среди окрестного поля с его заломами и заврагами. Разве только неправильным венцом едва различимых валов. Внутри стыла россыпь белых горбов, отмеченная чуть большим порядком, чем простые творения непогоды. Пруды исчезли, заровнялись. Даже срединное озерко сплошь забила тающая снежная каша. Только в середине плевались сердитые кипуны. К облакам восходили мохнатые столбы пара. По краю в недоумении плавали утки, вызволенные из хлевков.
Мужчины и женщины покидали мирскую избу, шли наверх по ступенькам, вырубленным в закаменелом снегу. Ребята-калашники, засидевшиеся в четырёх стенах, уже подвязали к валенкам шипы-ледоступы. С уханьем, с гиканьем крушили белую толщу топорами и пешнями. Валили скрипучие глыбы на большие салазки. Бегом увозили за пределы валов. Работа выглядела необъятной, но с чего-то надо же начинать?..
Горланили вразнобой, зато громко. Бабоньки помалу осушили глаза, мужики стали натягивать дельницы. Братские труды здесь были никому не в новинку. Деревню, правда, из снега выкапывать доселе не приходилось… так что?
Летень сидел на краю, тянул верёвку, пущенную через каточек. Поднимал наверх ломти, вырубленные у земли. Жогушка с остальной ребятнёй помогал как умел. Отгребал плицей куски помельче, скидывал в озеро. Плицу у него переняли, отвесили шлепка:
Меньшой Опёнок не хотел отставать от общего дела. Надулся, полез в драку. Парни развернули его, толкнули к спуску в дом:
– Тащи, кому сказано.
Жогушка что-то понял, пошёл. Скоро над пропавшей в снегу Твёржей зазвенели гусли дедушки Корня. У них струны были жильные, как раз для мороза.
Шабарша чертил посохом, размечал, куда на́перво пробиваться. Сообща постановили рубить ход улицей и уж от него – по домам. Дальше чистить дворы, ухожи, пруды – до самых валов. Зеленец, конечно, и сам оправится. Стряхнёт снег, натянет новую шапочку.
