Но вот скоро ли, если люди не пособят?
Неожиданно подхватились Ласка с Налёткой. Поставили уши торчком. Царапая когтями снег, кинулись в восточную сторону. Залаяли уже на бегу.
– Тихо все!.. – закричала Ерга Корениха.
Народ примолк, хотя не сразу. Тогда стало слышно, как песне Жогушки отзывались два далёких голоса. Крепкий Гаркин. И второй, парящий на золотых крыльях.
Самих путников было ещё не видно за надымами, воздвигнутыми бурей.
Столбы пара, вставшие над кипунами, достигли предела, отмеренного их росту. Упёрлись в прозрачную твердь, заклубились, стали растекаться на стороны, краями никнуть к земле. Бабки выводили маленьких внучков за валы:
– Смотрите, запоминайте покрепче. Может, век такого вновь не увидите.
– Увидят, и не раз, – предрекла строгая Корениха. – Вовсе бы в снежных пещерах не очутиться.
Внучки́ бабок не слушали. Стремились назад, к отцам со старшими братьями. Туда, где самое значительное грозило совершиться без них. Где сверстники в те пещеры играли…
Ко времени, когда самый первый дом стало возможно достигнуть крылечком и по-людски растопить печь, повесть о хождении в Кисельню знала вся Твёржа.
– Мозолик не то что одной ногой на мостик вступил – уже вторую занёс! – в охотку сказывал Гарко. – Тётя Равдуша как запела над ним! Первым взыванием вослед полетела, вторым догнала, третьим обратно вжиль повернула. А что левый глаз там остался, скорбь невеликая! Встанет Мозолик. Обрёкся уже тебе, Жогушка, невесту родить.
– А я что, – сказал Жогушка важно. Кругом смеялись, ерошили ему волосы. Чёрно-свинцовые, отцовские, братнины. Пятерня Светела была меж тех рук.
– Обратно бежали, я за тётей Равдушей из последних печёнок тянул, – скоморошничал Гарко. – В ночь хотели дойти, заря кровавая упредила. Выкопали норку на склоне, где буре не дотянуться. Плащиком закутались да и сидели себе. Буря воет, а нам и дела нету за прибаутками весёлыми, за сладкими подорожничками…
Какой такой плащик, люди тоже успели прознать. Все от мала до велика щупали его, все смотрели. Мужики гладили, девки прикладывали к щекам. Равдуша стыдливо разворачивала подарок. Мать спасённого сына поклонилась гостье сумеречно-серым плащом знаменитой кисельнинской выделки. С лица – паутинное плетение нитей. Снежинка зацепы не найдёт, дождинка не просочится. С исподу – густой мягкий пух, взятый из живого гнезда.
– А велик! Распахнуть руки коротки…
– А лёгок! – изумлялась большуха.
