И челюсти с острыми зубами, и руки с длинными когтями.
— Пьяный что ли уже, — пожимает он плечами и отходит в сторону.
Ладно, он от меня всё равно никуда не денется.
Я выхожу из казино и сажусь в машину. Ехать нам недалеко. Сегодня дежурит трёшка, так что Спицина доставили туда. Подъезжаем одновременно с директором.
— Что случилось, Олег Константинович? — спрашиваю я.
Он крутит головой, осматриваясь, а потом сообщает полушёпотом:
— Это из-за костюмов. Из-за джинсы.
— Как так? С чего вы взяли?
— Так мне Дима же и сказал. Он позвонил в скорую, а потом мне. Сказал, что мол это из-за наших костюмов и что мол говорить, когда спросят, кто меня избил.
— А вы что посоветовали? — хмурюсь я
— Хулиганы, конечно. Хотели деньги отнять, но он не подчинился. Вот они его и отделали, а потом их кто-то вспугнул, и они убежали.
— Без денег? — уточняю я.
— А вот этого я не знаю, — пожимает плечами Ярцев. — Ну что, пойдём, попробуем его навестить?
Пойдём. Приходится применить весь имеющийся у директора фабрики ресурс, чтобы добиться посещения потерпевшего. Он лежит в четырёхместной палате, голова замотана, глаз чёрный, лицо синее, губы как вареники, во взгляде тоска и печаль.
— Сотрясение мозга, — говорит Спицин, сразу как мы входим. — Хулиганы хотели деньги отнять.
Он скашивает глаза, пытаясь проследить, чем заняты его соседи по палате и прислушиваются ли к его речам.
— Врач обещал через несколько дней выписать, — громко произносит он и замолкает. — А ещё трещина ребра.
— Какого, Дмитрий Аркадьевич? — спрашиваю я.
— Вот этого, — вращает он рукой над животом. — Наклонитесь надо мной.
Мы с Ярцевым переглядываемся и наклоняемся.
— Это Вова, — начинает шептать Спицын. — Вова Загрёб.
— Чего загрёб? — настораживается директор. — Сколько загрёб?
— Да не, Константиныч, это у него кличка такая. Вова Загрёб, — шепчет зам по сбыту. — Он так и сказал, я говорит, Вова Загрёб.
— И чего ему надо было?
— Он сказал, что типа это мой город и кто в моём городе дела там, ну… цеховые, короче… делает, тот должен налог платить.
— Налог? — переспрашиваю я.
— Да, — подтверждает Спицын, — налог. Или пошлину… Забыл… В общем, неважно, налог или пошлину.
— И насколько велика эта пошлина? — интересуюсь я.
— Не знаю, я сказал, что х*й вам, твари, а они, значит, вдвоём меня и уделали.
Спицын пребывает в эйфории на фоне своего жертвенного героизма, а вот я хорошим настроением похвастать не могу.
