Автор
Варя, тридцатилетняя мать с худым видом ребенка-сироты, терпеливо ждет в больничном коридоре. Пятилетний сын уставился на игрушки и немедленно отвлекся от них, ожидая маминой поддержки домой. Он присел рядом с огромным зверем, любимым всеми маленькими пациентами, но уже через минуту выглядел устремленным и погружен в сладкие мечты о далекой родной квартире....
Двигаясь на автопилоте, захожу в спальню, быстро провожу взором по заправленной кровати и достаю из шкафа черные брюки-палаццо с черным оверсайс-свитером крупной вязки. Затем вспоминаю, что, вообще-то, приезжала сюда за вещами.
За чемоданом придется возвращаться в прихожую, но в дверях я натыкаюсь на Матвея. Видок у него не первой свежести. О бессонной ночи свидетельствуют темные круги под глазами и утомленный, полусонный взгляд.
— Поговорим? — с проблеском надежды в голосе предлагает муж.
— О чем?
Отпустив громкий вздох, Матвей подпирает плечом дверной косяк и скрещивает на груди руки.
— О том, что ждет нас в будущем.
Я выразительно поднимаю бровь.
— Нас? Нет больше никаких нас, — растираю пальцами складочки над переносицей.
— Не верю, — отрезает Матвей. — Варь, не руби сгоряча. Я не хочу расставаться. Даже на время. И тем более разводиться. Я тебя люблю.
Вяло мотаю чуть опущенной головой.
— Разве я горячусь? — намеренно пропускаю его дальнейшую исповедь.
— Нет, — тихо молвит муж. — Хотя я был бы этому рад.
"— Метелин, ты с меня еще эмоций требуешь? — с натянутой ухмылкой бросаю на него холодный взгляд.
— Хватит по фамилии ко мне обращаться, будто мы чужие, — напяливает на себя болезненную гримасу, словно я его по лицу ножом полоснула.
— Как хочу, так и буду обращаться.
Матвей расплетает руки, оставляя их висеть вдоль туловища, и клацает зубами.
— Я не дам тебе уйти.
Какой бред.
— За меня собираешься поработать?
— Возьми отгул.
— Что-нибудь еще угодно вашей светлости? — ехидничаю я. — Поздно ты спохватился. Раньше надо было думать. Как минимум несколькими днями ранее позаботиться о том, чтобы не порочить память Ксюши возней с нагулянным ребенком.
Режу Матвея безжалостно, без наркоза, распарывая хирургическим скальпелем саднящие раны. Даже та частичка меня, которая согласна любить его беззаветно при любых обстоятельствах, покорно смолкает. Бесстрастность уступает место сокровенной, ядовитой обиде, разъедающей фундамент многолетних близких отношений щелочью.
— Злишься, понимаю. Презираешь, — сверлит меня сузившимися глазами. — Ненавидишь. Но не обманывай и не обманывайся, будто резко перестала меня любить.
— Ты прав. Любить не перестала…
Матвей ртом хватает воздух, словно страх и безнадежность, тащившие его на дно, ослабили хватку, и он сумел выбраться на поверхность, наполнив свои легкие спасительной верой.
