Автор
Варя, тридцатилетняя мать с худым видом ребенка-сироты, терпеливо ждет в больничном коридоре. Пятилетний сын уставился на игрушки и немедленно отвлекся от них, ожидая маминой поддержки домой. Он присел рядом с огромным зверем, любимым всеми маленькими пациентами, но уже через минуту выглядел устремленным и погружен в сладкие мечты о далекой родной квартире....
Я вижу среди пришедших почтить память Ксюши своих коллег, наших с Матвеем друзей, ее одноклассников. С небольшим опозданием прилетел папа и, засев скромно в уголке, неотрывно за мной наблюдает. Некоторые не проявляют излишней многословности, за что я нахожу их самыми комфортными на сегодняшний день.
Меня хватает на час или около того. Дарованный антидепрессантом ресурс быстро израсходуется. Я присоединяюсь к папе. Забиваюсь в угол.
— Поешь, — он усердно двигает ко мне тарелку с супом.
Я мотаю головой.
— Надо, — велит без нажима.
Кусок в горло не лезет, но ради его спокойствия вливаю в себя несколько ложек теплого куриного бульона.
Вдруг я слышу Ксюшин голос, перерастающий в заливистый смех. Ложка падает в тарелку из моих дрогнувших пальцев, брызги бульона портят безупречную белизну скатерти. Я бы сочла, что самый желанный в мире звук исходит из моей плохо соображающей головы, однако с лица папы мигом сходит вся краска. Он тоже ее слышит.
И многие другие.
Исчезает жужжащий говор. А Ксюшин смех по-прежнему рвет мое сердце в клочья.
Я поднимаюсь с места и безошибочно бреду к источнику боли и счастья, слепо пихая людей и врезаясь в углы. Вскоре смолкает и он, однако я уже его нашла.
Девочки, Ксюшины одноклассницы, хлюпают носами, глядя в телефон одной из них. Другая, заметив над ними мою нависшую фигуру, одергивает подругу и боязливо озирается за плечо.
— Из-звините...
Я чувствую, как впивающиеся взоры окружающих медленно разъедают, забираясь под кожу, мышцы и сухожилия. На меня хлынет такое чудовищное отчаяние, что я просто не выдерживаю его напора и убегаю, впервые ощущая шевеление помещенной в грудь бомбы.
Матвей догоняет меня, а что происходит дальше — понятия не имею. Знаю лишь, что люто больно. И страшно, потому что разум агонизирует, отторгая рациональность, мораль и все оттуда вытекающее. А с наступлением мизерного просвета я обнаруживаю себя перед входной дверью Литвиновых в компании канистры бензина. Безропотно повинуясь стихийному помешательству на жажде мести тем, кто причастен к отнявшему у меня смеху дочери ублюдку, я откручиваю крышку и переворачиваю тяжелую емкость.
Дверь передо мной открывается, и на пороге возникает его мать.
Я с трудом узнаю в плюгавой исхудавшей женщине, облаченной в траурную одежду, свою бывшую лучшую подругу. Она выпучивает поблекшие, воспаленные от хронических рыданий глаза и разевает рот в беззвучном возгласе.
