Не любит, когда кто-то хозяйничает на ее кухне.
Подкрадываюсь к Бабочке со спины, обнимаю ее, прижимаю к себе и губами касаюсь ее шеи. Она осязаемо напрягается, но не отталкивает меня.
– Пахнет вкусно, – шепчу я, осыпая ее шею легкими поцелуями. – Но в этом доме у тебя нет нужды готовить.
– Когда я увидела, как твоя повариха замешивает смесь на блины, не удержалась, – отвечает Бабочка, поливая готовые блинчики сиропом. – Хочу побаловать Арти по-настоящему домашней едой.
Бабочка отключает плиту и разворачивается. Несмело поднимает глаза, еще нерешительнее кладет ладони на мои плечи. Такая забавная по утрам: разомлевшая, нежная, сладкая. Еще и мука на щеке.
– Я запуталась, Ром, – признается честно. – Не дави на меня, хорошо?
– То есть мне твои блины нельзя? Отлично! Возьму другое блюдо.
Подхватываю ее за талию, разворачиваю и пересаживаю на стол. Развожу ноги, протискиваюсь между ними и вгрызаюсь в ее губы. Она не сдерживает стона, едва мои пальцы забираются под футболку и крадутся вверх по ее тонкой спине.
Я как псих. Будто не целую ее, а сожрать собираюсь. Ничего с собой поделать не могу. У меня от нее сдвиг по фазе. Жажду скорлупу, которой обросла, на куски расколоть, в пыль превратить. Вытащить свою Бабочку из кокона, в который ее любимый муж упрятал. Старался, падла, все десять лет!
Дьявол! Нельзя мне думать о нем, а то предложение Фазы покалечить этого кандидата в мастера спорта кажется все более привлекательным. Как, блядь?! Как можно было погасить огонь, что полыхал в яркой девчонке?! Каким же дерьмом надо быть, чтобы уничтожить в ней женщину, подавить желания, превратить в растение?! Ты даже не представляешь, детка, как у меня руки чешутся ему морду начистить. За каждый твой прожитый с ним впустую день.
– Ро-о-ом, – шепотом тянет она мне в губы, и я нехотя отстраняюсь, – не дави, пожалуйста.
– Не могу, Бабочка, – отвечаю, большим пальцем гладя ее по щеке. – Пытаюсь. Не получается. Ты мне все винтики в голове сорвала.
– Ты не пытаешься, – скептически морщится она.
Права. Атакую снова и снова, линию фронта в свою пользу расширяя.
– Осуждаешь? Предлагаешь опустить руки? А протянешь ли ты без меня еще двенадцать лет? – Опять губами касаюсь ее губ. – Молчишь? – шепчу. – Потому что не протянешь. Я уже в тебе, Бабочка. Часть тебя…
Крепче прижимаюсь к ней, запрокидываю ее ноги на себя и целую сладкие губы. Жадно, безумно, свирепо. Она отвечает, ногтями скребет по моим рукам, разжигает меня. Еще чуть-чуть – и меня метеорит не остановит.
