На столе куча дорогих напитков, но мы с Антоном решили встречать Новый год старым проверенным «Советским», хоть Ольга сразу говорит, что для нее это «слишком винтажно» и демонстративно пьет только то, что сама же и привезла: какое–то сухое вино в бутылке с французским флагом.
Я только обмакиваю губы в шипучий напиток и слизываю его краешком языка. Рассказ матери просто «вычеркнула».
Возможно, я подумаю об этом потом, когда все разъедутся — и мы с Антоном останемся наедине.
Возможно, просто забуду.
Главное, что сейчас мне хватает моральных сил улыбаться всем вокруг и корчить слепую дурочку. Я делаю это не для них. Не потому, что хочу обеспечить чей–то душевный комфорт.
Я берегу свою маленькую семью.
Не хочу, чтобы наш первый с Антоном и Фасолиной Новый год превратился в разбор полетов под звуки салютов.
Когда ставлю бокал на стол, муж его быстро заменяет на тот, что с безалкогольным.
Пока заворачиваю Добби в плед, Антон выносит во двор коробки с салютами и фейерверками. Осторожно, чтобы муж не заметил, проверяю, надежно ли спрятан мой ему подарок под елку — он у меня за кофтой. Глупость, конечно, но мне кажется, что Антон поймет, как много я в это вкладываю.
Уже на улице, когда где–то вдалеке над Северной столицей сверкают огни праздничных салютов, и над крышей нашего дома раскрываются «зонтики» фейерверков, я жмусь мужу под подмышку, как маленькая размахивая длинной палочкой бенгальского огня.
— Вот, — Антон протягивает свернутый в четверо лист формата А4 и забирает плед с котом.
На обратной стороне пара смешных рисунков. Я видела этот лист раньше — Антон носится с ним уже неделю и все время что–то чертит, пишет и рисует, не давая заглянуть даже глазком.
— Там какая–то хитрая экономическая схема отмывания денег? — пытаюсь пошутить я.
— Хитрая схема как потратить кучу денег, — сарказмирует муж. Разворачиваю страницу.
В рваном свете салютов не особо видно, но я успеваю различить контуры проекта дома. В том виде, как его мог бы нарисовать не архитектор.
Два этажа и мансарда со стеклянной боковой крышей.
Несколько комнат на втором этаже, две из которых — смежные.
Та, что меньше, помечена смешной детской рожицей.
— Это детская? — Не реви, дурочка, просто не реви!
— И место под качели во дворе?
Реву, и слезы потихоньку мерзнут прямо на коже.
— Это. — тычет пальцем в одинокое дерево, — твоя дохлая елка, а не сад.
— Где одна — там и две.
— Ты вечный больной оптимист. Очкарик, но пусть будет две. — Он все равно милый, даже если смотрит куда–то вверх и старательно делает вид, что ему все равно до моего тихого и громкого одновременно счастья. — Еще можно сакуру посадить.