— Спасибо, что разложила все по полочкам, женщина.
— Так мы… не разводимся? — как будто боится заранее радоваться, настороженно уточняет Очкарик.
— С какого это мы должны разводиться? — Усмехаюсь. — Сама же сказала, что мне нравится, как ты готовишь.
Только после этих слов моя писательница с облегчением выдыхает.
Как вслепую перешла минное поле. Подходит ко мне.
Приподнимается на цыпочки, кладет руки на плечи.
Прижимается губами к щеке и смешно фыркает, потому что случайно трется носом об щетину.
— Больше никаких косяков, мужчина, обещаю. — Делает шаг назади и в знак клятвы демонстрирует скрещенные пальцы. Выглядит абсолютно счастливой. Довольной. Получившей именно то, что хотела. — Давай завтракать? Я голодная. Слона бы съела.
Пока я принимаю душ, наспех привожу в порядок щетину и переодеваюсь, дом снова наполняется вкусными ароматами. Чувствую себя человечком из комикса, которого ведет за нос призрачная рука. Прямиком на кухню, где уже все готово — и Очкарик как раз достает из кофемашины чашку с кофе.
— У тебя в холодильнике просто целый Клондайк, — говорит восторженно, усаживаясь напротив.
— У нас, — поправляю ее, пытаясь заставить себя проглотить хоть кусок.
Все аппетитно, у меня реально живот сводит от голода, но есть я просто не могу.
— Там… баранина? — осторожно интересуется Йени, кивая себе за спину.
Она тоже вряд ли съест хоть что–нибудь, поэтому мы оба сидим за полным столом с полными же тарелками и ограничиваемся каждый своим утренним сортом кофеина: у нее какая–то молочная хрень, у меня — ристретто. Такой крепкий, что мозги сводит где–то между бровями, как будто на жаре с размаху глотнул очень холодной воды.
Доходит почему–то вот сейчас, когда у нас снова наше привычное почти_спокойное утро.
И даже подарок ей приготовил на Новый год.
Сопливый до ужаса. Зубы ломит, как подумаю.
Но когда пару недель назад высшее руководство озвучило график командировок на январь и февраль, стало понятно, что Очкарику понадобится напарник, чтобы коротать долгие зимние вечера.
Я отставляю чашку, немного с запозданием понимая, что все это время моя писательница что–то усердно пыталась вложить мне в голову.
— Прости, малыш, задумался.
До сих пор не могу поверить, что не будет скандала, криков и разбитой об мою голову посуды.
