В тихом кабинете я словно висящий замком заслоняю взгляд сцены, где старик идет по коридору, словно неосознанно. У окна его губы поджимаются в горестной улыбке, а дыхание становится медленным и торопливым. Вокруг лишь рутинные действия и тихий шепот неба — это наш мир, скрытый за закрытыми дверями....
— Иначе можно все испортить!
— Испортить праздник могут только взрослые, — закладывая руки в брюки, лениво отзывается Бо.
Юля подает ему быстрый знак, чтобы напомнить «правило карманов». Он гримасничает и протяжно вздыхает, но, повинуясь, освобождает ладони.
— Я так горжусь вами! Вы нас никогда не подводите.
— Потому что дети — самые безопасные люди! — снова на эмоциях выкрикивает Дениска. — Особенно пятилетние!
Его младшая сестра кивком подтверждает и пытается добавить:
— А тлёх… тлёх…
— Трёхлетки, — с нехилой долей покровительства выговаривает за нее Бо.
— Да! Мы — самые красивые! А красивым нельзя вести себя как свиньи. Иначе, фу!
— Умница, Нина! Какая ты умница, — гладит малышку Юля. — Я от тебя в восторге, помнишь?
— Да, тетя Фея! А я от тебя… Ваще вау!
Ангелина хлопает глазами и соглашается со всем сказанным своим любимым страшным:
— Бу!
Юля хохочет и наклоняется, чтобы поцеловать дочку в макушку. Я машинально повторяю то же самое и, по-мужски сжав плечо ощетинившегося Богдана, отпрашиваю жену у детей.
— Могу я украсть вашу фею?
Сын довольно выдыхает и деловито кивает, возлагая на себя ответственность за остальных киндеров. То, что перед сном его нужно, как и всех детей, целовать, остается сугубо между нами. В глазах других он уже большой и самостоятельный, не терпит никаких сопливых нежностей.
— Вскружи маме голову, пап, — даже эту фразу Бо произносит с претензией на олимпийскую сдержанность.
— О-о-о, — тянет Юля со смехом. — Папа это сделал много лет назад.
— Правда? — искренне удивляется Дениска.
— Потому что взрослым это нравится, — снисходительно поясняет Богдан. — Для них это круто.
— Очень круто! Когда-нибудь и вы это поймете.
— Не дай Боже, — восклицает Юка, порывисто прижимая к груди ладонь.
Оставляя детей на Тоню и аниматоров, увожу жену танцевать. Плавно притормаживаем примерно в центре полупустой площадки. Глаза Юли сверкают неподдельным восторгом, когда она узнает музыку.
— Ого! Вальс, Саульский! Ого! Ничего себе!
Такая реакция стоит всех этих нехитрых свершений.
— Да, мурка моя. Вальс.
Воздушное серо-голубое платье мягко разлетается, когда я подхватываю и кружу ее.
— Я так люблю тебя, Рома, знаешь же? — Киваю. — Ты — мой ласковый и нежный зверь, — неосознанно хмурюсь и приподнимаю брови, однако и тут соглашаюсь. — Лучше тебя нет.
— Последнее — сильнейшее заблуждение, мурка. Но я всеми силами готов это подпитывать.
— Саульский, — смеется Юлька. — Ты как всегда.
