У меня болит живот – видимо, скоро начнется менструация.
Ненавижу, когда мне так плохо. Почему со мной все именно так, тогда как мои подруги даже не подозревают о такой боли?
Иду в туалет – отпустило. Выйдя, принимаю обезболивающее. Меня расслабят таблетка и музыка. Беру iPod, надеваю наушники и слушаю:
Меня называют безумцем, за то что не замечаю, как мало ты мне даешь.
Меня называют безумцем, за то что прошу у луны за окном о тебе.
Закрываю глаза, и голос Пабло Альборана, как всегда, расслабляет меня. В конце концов я засыпаю.
Меня будят нежные и сладкие поцелуи. Открыв глаза, вижу перед собой Эрика. Снимаю наушники и слышу:
– Привет, малышка. Как ты?
– Плохо… Чертовски плохо, – шепчу я.
Он сразу напрягается. Увидев выражение его лица, поясняю:
– Началась менструация. Эта боль меня убивает.
Эрик понимающе кивает. В предыдущие месяцы он уже убедился в этом, поэтому говорит:
– Есть очень хорошее немецкое средство от такой боли.
– Какое? – спрашиваю с надеждой.
Я согласна на любое средство, лишь бы не испытывать этой мерзкой боли.
– Забеременеть. Ты забудешь о боли практически на год."
"От его шутки мне вовсе не смешно.
Он смеется. А я – нет.
Мне хочется врезать ему. Дать ему в челюсть? Или не дать?
Все же сдерживаю свой первобытный импульс и, изнемогая от боли, говорю:
– Оборжаться, сейчас лопну со смеху.
– Разве ты не считаешь, что это отличное средство?
– Нет.
– Маленькая смугляночка с твоими глазками… твоим носиком… твоими губками…
– Я тебе уже все сказала, – ворчу я.
Эрик хохочет и, чмокая меня, добавляет:
– Она будет красавицей. Я это точно знаю.
– Будь и ты… умницей.
– Если бы мог, то сделал бы это.
Я гляжу на него и чешусь.
– Смотри, что с моей шеей. Может, прекратишь?
Терпеть не могу, когда он так смеется. Этот дурацкий смешок… Беру подушку и изо всей дури бью его по голове.
О… о… Я себя знаю. Если он будет и дальше так смеяться, задушу его.
Его смех становится громче. Испепеляющим взглядом смотрю на него и цежу сквозь зубы:
– Будь так любезен, выйди и оставь меня одну, чтобы мне стало легче.
– Любимая, не сердись.
Однако мой порог толерантности в ситуациях, подобных этой, равен нулю. Не глядя на него, отвечаю:
– Значит, закрой пасть и уйди.
Эрик сдается. Он знает, что во время месячных я не понимаю юмора. Чмокнув меня в макушку, уходит. Я закрываю глаза, снова надеваю наушники и пытаюсь расслабиться, на этот раз под надломленный голос Алехандро Санса. Нужно, чтобы эта боль прошла.
В пятницу в Мюнхене объявляется Хуан Альберто, кузен Декстера.
Я прихожу в изумление, когда вижу его, – никто не предупредил меня о его приезде. При первой же возможности спрашиваю у него:
– Как поживает моя сестра?
Мексиканец улыбается и, проводя рукой по волосам, отвечает:
– Такая же красивая, как и всегда.