Автор
В весеннем Лондоне 1821 года, где холодный ветер с моря встречается со струями теплой городской ночи, Пикет требует не просто хорошей памяти — он нуждается в невиданной элегии. Здесь, на закате света, любовь и розыгрыши тонут в ароматах цветущих садов и запахах старого города....
– А если он скажет, что выполнит условия сделки? – испуганно и едва слышно произнесла она наконец.
Прошло несколько секунд, прежде чем Хонория ответила:
– Тогда ты по крайней мере будешь знать. Но если не спросишь его, никогда не узнаешь ответа. Подумай только, какой трагедии можно было бы избежать, поговори как следует Ромео и Джульетта!
– Разве можно это сравнивать… – растерялась Сара.
– Прости, ты, конечно, права, – согласилась Хонория и тут же игриво ткнула в нее пальцем.
– Потому что хотела тебя отругать!
– Можешь ругать, сколько пожелаешь, если при этом на твоем лице снова расцветет улыбка, но ты должна мне обещать, что поговоришь с ним. Не хочешь же ты из-за каких-то недоразумений лишиться шанса на счастье!
– Хочешь сказать, уж если рушить жизнь, то лучше уж собственными руками? – сухо спросила Сара.
– Я бы сказала другими словами, но да.
Сара долго молчала, а потом вовсе не ко времени рассеянно сказала:
– Знаешь, он умеет в уме перемножать многозначные числа.
Хонория улыбнулась:
– Меня это почему-то не удивляет!
– Причем делает это мгновенно. Он пытался как-то объяснить, как это происходит, но я ничего не поняла.
– Пути математики неисповедимы.
Сара закатила глаза:
– В противоположность путям любви?
– Любовь – чувство совершенно непонятное, в то время как в математике все упорядоченно и подчинено законам логики. – Пожав плечами, она встала и протянула руку Саре: – А может, и наоборот.
– Ты идешь со мной?
– Только чтобы помочь тебе найти его, – пожала плечиком Хонория. – Дом очень велик.
Сара с подозрением покачала головой:
– Боишься, что я струшу?
– Вне всякого сомнения, – подтвердила Хонория."
"– Не струшу, – заверила Сара и, несмотря на внутреннюю дрожь и дурные предчувствия, поняла, что сказала правду.
Она не будет прятаться от своих страхов. И никогда не сможет жить в ладу с собой, если не сделает все, что в ее силах, для собственного счастья и счастья Хью, потому что если кто-то и заслуживает счастья, так это он.
– Но не сразу: мне нужно привести себя в порядок. Не хочу, чтобы он видел, что я плакала.
– Он должен знать, что заставил тебя плакать.
– Хонория Смайт-Смит! Это самый жестокий вердикт, который я когда-либо от тебя слышала!
– Теперь я Хонория Холройд, – напомнила та, – и это правда.
