В У парадном подъезде Архангельский создает драматическую сцену на пороге современной жизни. Здесь, перед лицом демократии и общественного обсуждения всех вопросов, чисто художественный голос выглядит невероятно отчужденным и ненужным. Книга предлагает взрывы эмоций и глубокие интриги в историческом ландшафте стремительно меняющегося города....
Тем удивительнее, что о мире детства Пастернак говорит чаще всего языком совершенно взрослого человека, прошедшего солидную философскую подготовку: языком, в который закрыт доступ интонациям ребенка, словечкам из его обихода, стилевым приметам возраста:
(…) Так начинают понимать.И в шуме пущенной турбиныМерещится, что мать — не мать,Что ты — не ты, что дом — чужбина.Что делать страшной красотеПрисевшей на скамью сирени.Когда и впрямь не красть детей?Так возникают подозренья.Так начинают жить стихом.В этих строчках заключено явное, бросающееся в глаза противоречие между психологически точной передачей переживаний, пробуждающих в младенце Поэтическое начало, наделяющих его «духом музыки», и — формой рассказа о них.
И ладно бы это происходило от неумения настроиться на «детскую» волну. Нет; легко подобрать примеры, когда поэт, желая поведать о таинственном зимнем вечере, готов изъясняться с помощью своего «младенческого» словаря:
(…) Спатки — называлось, шепотом и патокоюДень позападал за колыбельку. (…)Все, бывало, складывают: сказку о лисице,Рыбу пошвырявшей с возу.Дерево, сарай, и варежки, и спицы.Зимний изумленный воздух. (…)Та же нынче сказка, зимняя, мурлыкина,На бегу шурша метелью по газете.
Не в том ли дело, что Пастернаку по большей части не нужно было стилизовать детскую речь, равно как и изображать мир ребенка во всех подробностях, потому что он вообще ничего изображать не собирался? Он выражал этот мир изнутри. И никаких особых усилий для этого не требовалось.
