В вагоне дальнего следования замерло время: молодой пассажир, выглянув из окна, мельком рассмотрел последние оставшиеся склады и стрелки. Надежда откинулась на диванчике, уставшая после долгого пути из Москвы. Ее семья ждала в Петербурге уже давно, но встреча была неизбежна – десять лет они не виделись....
Она просто обязана немедленно доказать ему, что умеет соображать!
Но что делать? Как всегда, Надежда применила свой излюбленный инженерский прием – вернулась в цепочке рассуждений назад, почти к началу.
Вот они все едут из Москвы в поезде, Надежда с трудом засыпает, чтобы проснуться на станции Бологое. Вагон, да и весь поезд погружен в глубокий сон – те, кому нужно выйти в Бологом, обычно не ездят на «Красной стреле».
Надежда слышит разговор проводницы с каким-то мужчиной – он попросился доехать до Петербурга, наврал небось, что жена рожает или просто влез в душу.
Потом – остановка в чистом поле из-за горящей машины, и Надежда видит убегающего мужчину. Разумеется, это был убийца. И он некоторое время провел у проводницы в купе, она его запомнила в лицо, возможно, заметила что-то, что поможет его найти.
Тут Надежда осознала, что в голове складывается план мероприятий по раскрытию убийства Алисы Радунской.
«Стоп! – сказала она себе. – Немедленно прекратить заниматься чужими делами!»
Любопытство было предано остракизму и от удивления временно прекратило функционировать.
– Вот что, дорогой, – сказала она Виктору, – давай-ка разойдемся. И будем каждый заниматься своими делами. Ты поедешь каяться в краже заветного портфеля, а я – искать свою сумку.
– Надежда! – строго сказал Бегунов. – На твоем месте я бы этого не делал! Это может быть очень опасно!
– И это говоришь мне ты? – обманчиво спокойным голосом ответила Надежда.
Конечно, не следовало так жестко говорить с Виктором и попрекать его несчастьем тоже не следовало, однако Надежду Николаевну задел за живое его тон. Таким тоном она позволяла разговаривать с собой только одному человеку – собственному мужу. И то, когда очень сильно провинилась.
– Извини… – Виктор тотчас стушевался, – извини, я не хотел тебя обидеть.
