В темном лесу, где лишь странные блестки света прорывались сквозь толщу густых зарослей, стоял Сержант Леший. Он уже умирал... Но даже тогда его могучий череп и изящная рука с СВД казались необычайно мощными, наполненными невероятной силой. Мир вокруг затихал, оставаясь лишь наблюдателем этого последнего молнией быстрого движения – и тотчас все замирало....
Жилетка хранила аккуратно вшитые между синтепоновых прокладок баксы Абдуллы и безболезненно провисела на вешалке в прихожей три месяца. Никто не счел целесообразным на нее покуситься, хотя, судя по информации Нины Константиновны, после моего ареста приходили два шустрых мужика с красными ксивами, но без понятых, и чего-то старательно искали – всю квартиру вверх дном перевернули.
Расцеловав бабку, я надел жилетку под куртку и стал прощаться, соврав для пресечения стенаний, что приеду вновь через неделю, и, повторно проинструктировав свою кормилицу по поводу режима молчания, удрал вон из парка, оставив ее стоять посреди аллеи с горестно опущенными руками и слезами на глазах.
Оставалось полтора часа до отправления подходящего поезда, и до отъезда мне нужно было нанести еще один визит… Три месяца назад я похоронил прах Светланки под обелиском, установленным в память о павших на чеченской войне на набережной в центре города…
Тогда я туго соображал из-за обрушившейся на меня беды и был изрядно пьян, и потому, закопав глухой ночью узелок с пеплом под плиту обелиска, решил во что бы то ни стало произвести прощальный салют.
Порыскав в окрестностях, я бескровно отоварил двух гаишников, скучавших при въезде на автомагистраль, забрал у них «АКСУ» с боекомплектом и, вернувшись к обелиску, дал очередь в черное небо, израсходовав один за другим четыре магазина.
Автомат с магазинами я положил туда, откуда взял – в салон гаишной «девятки».
Позже, немного придя в себя, я проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что напрасно обидел мужиков: настоящий салют я устроил Светке еще там, на вражьей земле, неподалеку от погребального костра. Полагаю, что у моей женщины нет причин обижаться на меня – такой роскошный салют сделал бы честь и самому крутому полководцу…
Помолчав минут десять у обелиска, я украдкой поцеловал мокрый гранит, вытер слезы и, еще раз повторив свою клятву, убыл восвояси.
Сразу по прибытии из Константинова уровень моей жизненной активности резко подскочил вверх: как будто кто-то насильственно внедрил в меня новую программу жизнедеятельности, радикально отличную от прежней.
