В темном лесу, где лишь странные блестки света прорывались сквозь толщу густых зарослей, стоял Сержант Леший. Он уже умирал... Но даже тогда его могучий череп и изящная рука с СВД казались необычайно мощными, наполненными невероятной силой. Мир вокруг затихал, оставаясь лишь наблюдателем этого последнего молнией быстрого движения – и тотчас все замирало....
Но теперь так получается, что спастись можно, лишь выдержав до конца – деньги отдавать ни в коем случае нельзя! Вот это я влип…
Спустя некоторое время снаружи опять послышались шаги и через просвет протиснулся шланг.
– Ну, малыш – давай поболтаем, – раздался ласковый голос Белого.
Минут пять мы общались – чтобы подольше дышать через этот распрекрасный шланг, я нес всякую чушь. Обещал, в частности, ежели выпустят, добровольно расцеловать каждый квадратный сантиметр задницы Петьки Дрозда. И клялся страшной клятвой, что люблю бригадира, как трех вместе взятых родных отцов.
Бригадир же, проявляя незаурядную прозорливость, выразил непоколебимую уверенность в том, что я привез с войны отнюдь не сорок штук баксов. А сколько? Да много, много… Но не сорок. И мне, дескать, нечего здесь выделываться – надо отдавать, и все тут. А за это они меня не погонят из бригады. Оставят все, как было – даже у Петьки Дрозда извинения просить не надо – пешком постоит!
Вот это он зря сказал.
Посреди нашей беседы послышались еще чьи-то шаги. Прервав разговор на полуслове, бригадир спросил кого-то:
– Ну как?
– Нету тут ни хера! – раздалось в ответ досадливое меццо-сопрано.
– Каждый сантиметр ошмонали – пусто! Полы подняли, дранку отодрали в сарае – ноль…
Правильно, Вовчик, – ничего вам найти не удастся. Есть старая расхожая аксиома: хочешь что-то спрятать получше, помести на самое видное место.
Однажды зимой – я тогда был курсантом военного училища – мы в составе подвижных милицейских групп (ПМГ) стажировались в несении патрульно-постовой службы.
Ближе к ночи дежурный сообщил по рации: звонит вахтер из общаги медучилища и говорит, что рядом, на пустыре, раздаются женские крики.
