Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Помилуйте, Абели, я вовсе не хотел хвастать своим положением! – воскликнул Огюстен. – Напротив, я говорю, что моя новая должность может оказаться полезной и вам. На нашей мануфактуре появляются очень влиятельные вельможи. Точнее, их управляющие и доверенные лица. А значит, разузнать можно многое.
– Благодарю, Огюстен, я не думала упрекать вас. Я, правда, рада.
– Спасибо, это много для меня значит, – великан взял мою кисть, безвольно лежащую на столе, в свою теплую большую ладонь и отчего-то проникновенно посмотрел на меня: – Как бы я хотел, чтобы вы были счастливы! Вы заслуживаете этого.
– Не знаю.
– В любом случае стоит попробовать. Пусть она вздорная и недобрая женщина, сделайте это даже не ради себя, ради мсьё Этьена. Я знаю, как вы его любите. Вы должны стать настоящей графиней. Ибо к прошению от благородной дамы, пусть и столь юной, как вы, дознаватели отнесутся совсем иначе, нежели к просьбе девушки из простых.
– Но у меня нет денег!
– Возможно, утвердившись в роли наследницы графини де Клермон, вы сможете изыскать средства. Я, к сожалению, только поступил на службу, поэтому, увы… – он развел руками.
Я горестно ссутулилась, чувствуя ком в горле.
– Не нужно отчаиваться, – проговорил Огюстен. – Мы подадим апелляцию в королевский парламент, мы…
– Мы? – удивилась я.
– Я не оставлю вас, Абели, я стану помогать, в чем только смогу, – глаза Огюстена блестели.
– Думаете, это поможет? – во мне зародилась робкая надежда.
– Я бы очень хотел, чтобы помогло, – снова вздохнул Огюстен. – Единственно боюсь, что на полное помилование мсьё Этьена рассчитывать нельзя.
– На что же можно рассчитывать? – тихо уточнила я.
Он пожал плечами и нехотя ответил:
– Галеры, каторга… в лучшем случае.
– К-каторга? – переспросила я, и мои глаза наполнились слезами.
Великан посмотрел на меня виновато, словно это он собирался заковать Этьена в цепи.
– Но он будет жить.
Я расплакалась. Огюстен удрученно проговорил:
– Милая Абели, Боже, как бы я хотел взмахнуть рукой и все изменить, но я не волшебник!
От его слов я замерла – они произвели на меня такое же впечатление, какое производит на путника в горах яркий солнечный луч, пронзивший бескрайние грозовые тучи.
