Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Мсьё Годфруа небрежно бросил:
– Теперь все куда проще – не станет Этьена, не выползет наружу голодный демон. Считай, я избавил мир от убийцы.
– Вы – дьявол во плоти! И мир нужно очистить от вас! – я окинула взглядом комнату. Жаль, старинные копья и мечи украшали стену в кабинете, а не в этой гостиной. Увы, пяльцами с вышивкой или фарфоровым блюдцем этого гада не убить. И я снова пожалела об утраченной силе.
Мсьё Годфруа перехватил мой взгляд и ехидно заявил:
– Абели, дорогая, гнев тебе не идет.
– Ненавижу вас.
– Как тебе будет угодно, – пожал плечами лекарь. – Но если я решил, что ты станешь моей женой, ты ею будешь. Силы моего магнетизма[9] хватит, чтобы графиня де Клермон не отступила от своего решения. А если начнешь чинить мне препятствия, ты станешь мне просто не нужна. Найду другую дурочку с приданым. А тебя, не задумываясь, отправлю на костер. Даже фабриковать ничего не придется – кто угодно из свиты короля Савойи расскажет на суде об ужасной ворожбе юной ведьмы в Шамбери.
– Вы повторяетесь, сударь, – процедила я, пытаясь не выдать предательскую дрожь.
– О, хорошую песню можно и повторить. Она ведь задевает за живое! – глумился чернокнижник.
Меня прошибло холодным потом, но я пообещала:
– Выдадите меня, я выдам вас.
– О-ля-ля, уже боюсь! – цокнул языком лекарь.
С видом хозяина чернокнижник уселся в кресло прямо перед остолбеневшей графиней. Судя по довольной мине, мсьё Годфруа чувствовал себя, как сытый кот, играющий с мышью. Я стиснула зубы."
"– Однако помилуй, Абели Мадлен, зачем нам с тобой излишняя суета? – он театрально развел руками.
