Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Не будет ли разумнее избавить друг друга от мороки? Сейчас я щелкну пальцами, и графиня услышит мой возглас: «О, нет! Я узнал ее, это коварная ведьма из Савойи! Спасайтесь!» – мсьё Годфруа сымитировал шутовской испуг, а затем снова заговорил нормальным голосом: – Ну, и все прочее. Либо графиня де Клермон очнется под любезный разговор едва знакомых друг другу людей и решит, что задумалась на мгновение. Все будет чинно и благородно, как в лучших домах. Поразмысли, дорогая. Что ты выберешь?
Он поправил манжету и вальяжно махнул рукой в мою сторону.
Я молчала. Хладнокровно рассуждать было трудно. Хотелось кричать, топать ногами, раствориться в воздухе, наконец, лишь бы не унижать себя разговором с подлецом. Я задыхалась от гнева и чувствовала себя загнанной в угол. Чернокнижник не шутил. Но разыгранное им действо было настолько гнусным, что казалось чудовищной постановкой комедианта, не более. Оттого моя участь беспокоила меня на толику меньше, чем судьба Этьена. Возможно, завтра я окажусь на его месте, возможно, восприму как спасение шелковый шнурок, затянувшийся на моей шее.
Огюстен был триста раз прав. Я должна держаться. Ради Этьена. Вздохнув глубоко, я попыталась взять себя в руки. С каждым следующим вдохом я ощущала, как мое тело, моя душа покрывается изморозью, застывает, словно ноябрьское яблоко во льду.
Лекарь смотрел на меня выжидающе, поглаживая пальцами-клешнями бурые усы, а я набиралась решимости.
Итак, смогу ли я хоть чем-то помочь Этьену, если окажусь в соседнем застенке? Будет ли Огюстену дело до спасения Этьена, если понадобится спасать меня? Найдется ли вообще хоть одна живая душа, которая будет искать справедливости и милосердия для убийцы из простолюдинов? Ответы напрашивались сами собой.
И это значило лишь одно: мне надо выиграть время, надо дождаться графа Салтыкова или аудиенции в Версале. Надо испробовать любую возможность!
Я разгладила юбку, оставляя на голубом шелке следы от влажных ладоней, обошла окаменевшую графиню и села напротив мсьё Годфруа. Я не имела права на проигрыш. Даже с таким матерым волком, который скалится передо мной.
