Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Я вижу, что вы достойный молодой человек, только… – думая совсем не о вреде для здоровья Огюстена или грехе чревоугодия, а о моем проклятом воздействии на беднягу, добавила на всякий случай: – Я осмелюсь посоветовать вам не пить в таких количествах Монтаньё или Бургундского. Видимо, вы человек тонкой душевной организации.
– Увы, милая мадемуазель, настоящий француз станет пить молоко только, когда коровы начнут доиться вином.
– Я нисколько не хочу разубедить вас в этом, только в заботе о вас…
– Благодарю, мадемуазель!
Он снова проворно подхватил мою кисть и прижался к ней горячими губами.
– Вот как! Мсьё изволит любезничать, а кто починит мне ворота?! Кто возместит ущерб?! Кто, я вас спрашиваю?
И тётушкино звонкое:
– Ах, цела!
Я обернулась. Изрядно вымокший лекарь и Моник чуть позади него вопросительно взирали на нас.
Щеки Огюстена залились краской:
– Мсьё… не имею чести знать вашего имени…
– Мсьё Годфруа, – вставил лекарь.
– Вышло досадное недоразумение, которое я обязуюсь исправить.
– Надеюсь на это, иначе мне придется обратиться в полицию.
Огюстен не растерялся и тотчас предложил:"
"– Я сегодня же приведу бригаду мастеровых и проконтролирую, чтобы все было сделано на лучшем уровне.
– И кто будет за это платить? – скривился лекарь.
– Сударь, все будет сделано за мой счет.
Мсьё Годфруа осклабился:
– Тогда другой разговор. Полагаю, в таком случае мы не будем беспокоить городскую полицию.
– Буду премного благодарен, – вытянулся в струнку Огюстен. – Позвольте откланяться?
– Да, сударь, – снисходительно кивнул лекарь. – Но жду вашего возвращения. И надеюсь, вы не станете больше ломать моё имущество.
Огюстен расшаркался, бросил на меня многозначительный взгляд и стремительно ушёл в дождь.
Моник кинулась ко мне и обняла:
– Ах, девочка моя. Я так испугалась!
Не успел Огюстен скрыться, на ступеньках беседки показался Этьен. Неужели подслушивал и прятался?
– Итак, этот мерзавец будет тут околачиваться весь день? Или два? – мрачно спросил он.
– Уж не хочешь ли ты сам чинить ворота? – съязвил отец.
– И вы хотите, чтобы ради этой… мадемуазель «сплошные неприятности» я продолжал скрываться ото всех?
– Таков был уговор.
Этьен задумчиво посмотрел куда-то на потолок.
– Отец, пошли за Софи, пусть принесёт сковороду потяжелее. Или лучше взять наковальню в конюшне.
– Зачем? – не понял мсьё Годфруа.
