В дремучем уголке русской глубинки, где время словно замерло, девушка сидит в старом кресле, закутавшись в лохмотья брезента. Над ней возвышается городок, его рассвет медленно начинает разжигать раны осени. Часы на стене показывают восемь — время для решений, которые могут изменить всё....
Собственные слова подхлестывали ее, разжигали, в жестах появилась резкость, на щеках запылал румянец."
"«Она и в самом деле истеричка, психопатка», — подумал Сорока, вспомнив доклад Оксаны: «Такая способна на все: на отчаянную вспышку и на то, чтобы, не колеблясь, пустить пулю в лоб кому прикажут».
— Я знаю вашу преданность, ваш опыт, — миролюбиво сказал референт. — Потому и позволил себе обратиться с просьбой принять участие в крайне важной акции.
— И попутно обвинили меня в трусости. Ну ничего — Дубровник наведет у вас порядок.
— Дубровник?
— Да. Такое псевдо у закордонного курьера. Мне нет необходимости его скрывать от вас — все равно днями получите сообщение о его прибытии.
— Что же, надеюсь, он разберется в ситуации, сложившейся у нас. А вас все-таки попрошу выполнить мою просьбу.
— Хорошо! И если я возьмусь за это дело, можете не сомневаться, ваша Мария Шевчук получит все, чем ей обязана Украина.
— Да бросьте вы этот высокопарный тон, — поморщился Сорока, — в конце концов мы ведь не на зборах «боевиков».
— Для меня это жизнь, — чтобы успокоиться, Ива стиснула руки.
— Слишком много слов, друже Иво, — скептически протянул Сорока, — прошу прощения, но вы еще не отыскали Марию — Горлинку…
— Пан референт вроде бы очень спешит? — иронией на иронию ответила Ива, — пан желает, чтобы похлебкой, которую он заварил, травились другие?
Сорока только удивился, как быстро Ива взяла себя в руки, от обороны кинулась в атаку.
Ива беззвучно шевелила губами, глаза — злые, источающие презрение.
— Сейчас речь не обо мне, — как можно спокойнее сказал Сорока. — Если референтура СБ центрального провода посчитает виновным меня лично, я понесу соответствующее наказание, каким бы тяжелым оно ни было.
— Уничтожена, уничтожена! — передразнила Ива.
