Дед Мазай встретил приглашение от незнакомого клуба с иронией, но неожиданная встреча в январе заставила его задуматься о серьезности этих людей. Встреча с "Молнии" стала первым шагом к тому, что превратит жизнь Мазая и многих других в непредсказуемое путешествие через мир подлинного заговора....
— Закрой рот, скотина!
Тот спрятался за спину Грязева, втянув голову в плечи, кивнул на своего товарища:
— Он с ними встречался, на моих глазах. Со снайпером разговаривал. Позавчера… У них постоянная связь по рации, в половине одиннадцатого вечера выходят в эфир.
«Ковбой» заскрипел зубами.
— Видишь, приятель-то у тебя? — усмехнулся Саня. — Сдает тебя — глазом не моргнет. А если бы я в самом деле был душманский лазутчик?
— Пожалел суку! Матерью поклялся.
— Да, брат, вот тут-то ты промахнулся. Меня обвинил во всех смертных, а сам змею на груди пригрел… Ну ладно, потом с ним разберешься.
— Нет, я сказал правду! — Оруженосец испуганно завертел головой. Позавчера там были, гранатометы принесли и радиостанцию… Вы домой меня отпустите? Я знаю, как идти, один доберусь… Мне же недалеко, до Воронежской области!..
— Я вас обоих отпущу, — пообещал Грязев. — Война же кончилась, можно идти домой.
— Только по отдельности! Я его боюсь! Он насильно меня водил с собой, потому что радистом был и чеченский знаю.
— Вот горе-то горе, — вздохнул Саня. — Ладно, отпущу по отдельности…
Вероятно, от радости, доверчивый оруженосец потерял бдительность, вышел из-за спины. Да и сам Грязев сплоховал, отвлекшись на спецназ под Умаром — «ковбой» не упустил мгновения. Показалось, он лишь едва коснулся спины своего приятеля — ножа Саня не заметил, — а тот вдруг ткнулся головой в грудь, вцепился руками в плащ и стал медленно оседать.
— На тебе, падла! — чуть запоздало прохрипел «ковбой».
Грязев выбил у него нож из левой руки — вероятно, потому и не заметил вовремя, что следил больше за правой, сбил на землю.
— Ты что сделал, сволочь? Зачем ты его?!
Он перевернул оруженосца — измазался в крови. Тело его мелко подрагивало в агонии, сжимались и разжимались кулаки…
— Знал бы — раньше замочил! — выдавил «ковбой». — Жалел гада…
Саня вытер руки о траву, встал над убитым, не спуская глаз с «ковбоя».
"— Сумасшедший!.. Это же был человек! Понимаешь?
— Это — не человек! — выкрикнул тот. — Это скотина, раб! Раб по жизни и по духу!
Удар был профессиональный, точно под левую лопатку, в сердце. Смерть эта не то чтобы потрясла, а как-то возмутила, озлила Грязева чувством собственной вины, как было там, на Балканах, когда он сам резал выняньченных своими руками диверсантов.
— Прости, брат, — сказал он мертвому.
