Я Милку в тот день видела, но она говорит, что ничего не слыхала. Ну, она и вообще… не очень интересуется, хотя дома не сидит, бегает по работам. Ну, оно и понятно, содержать ее некому, это ж у меня муж есть, а она одна.
– Тоже ничего не знает, нас вместе дома не было. – Ирина с опаской прислушалась. – Мать у меня просто зверь, чуть с кем я говорю, принимается голосить – сплетница, а я что, я же ничего плохого… Вот давеча к Милке в больницу бегала, хоть и не впустили меня, но все равно апельсины оставила. Страшное дело, и вот ведь обидно – тоже не видала никого! И выстрела не слыхала.
– А откуда о выстреле знаете?
– Так вы же тут ходили, обсуждали, а я уши себе затыкать не собиралась, и…
В грудь Ирины ударил яркий шарик, расплескав желтую краску. Она отшатнулась, взвизгнув, не удержалась на ногах и уселась на ступеньку.
На площадке ниже обнаружился пацан лет четырех, в руках у него была внушительных размеров рогатка – не кустарно сработанная, а сделанная трудолюбивым китайским гражданином, разработанная на заводе инженером. И новый шарик, тоже китайский, уже последовал на широкую резинку.
– Олег, где он взял шарики для пейнтбола?! Сто раз говорила – прячь повыше.
По лестнице уже поднимается худощавая смуглая дама, одетая в элегантные брюки и водолазку.
От ее голоса лестница покрылась инеем. Пацан покорно протянул ей рогатку и шарик.
– А ты ступай домой. – Дама презрительно сощурилась на залитую краской Ирину. – Сколько раз тебе говорить, чтоб не шастала по дому, не носила сплетни.
– Мама, это полиция.
– И что же ценного ты можешь им сообщить? Домой сейчас же.
Даже не взглянув на полицейских, дама кивком отправила Ирину в спешное путешествие по лестнице, ухватила пацана за руку и потащила вниз. Тот покорно пошел, по пути освобождая карманы от улик: на лестницу посыпались фантики, части какой-то игрушки, звякнуло что-то металлическое, покатился тюбик с клеем.
Реутов подождал, пока странная процессия спустится, и поднял звякнувший предмет.
Это была гильза. Новенькая, блестящая. Стреляная.
Похороны длились вечно.
Яма, вырытая там же, где была похоронена мать, воняла потревоженной кладбищенской землей, а она имеет свой собственный запах, который не встретишь больше нигде – травы, прелых листьев и старой смерти. Люба с ужасом заметила почерневший краешек старого гроба, и ее замутило. Когда мама умерла, на кладбище они с Надей не были – бабушка решила, что им это ни к чему, и Люба понимает, что та оказалась права.