В Горчакове непривычная тишина окутывает строительную площадку. Сигаретные дымки и молчащие механизмы создают необъяснимую атмосферу тревоги. Когда комиссия прибывает, кажется, что время застыло, и в эти минуты решается судьба строительства.
Пойдемте в кабинет, там уютнее, чайку можно наладить.
– Пойдемте, но без чайку. Времени у меня мало, а расспросить вас нужно о многом."
"Через несколько минут Ганьшин уже рассказывал о сложившейся системе в реставрационном деле. О лицензировании, об особом статусе тех мастеров, которые имеют право реставрировать изделия, обладающие высокой историко-художественной ценностью. О том, что в эту среду попасть очень сложно, потому что важно доверие историков, музейной администрации, экспертов.
О Вадиме Кузнецове он помнил.
– Но это, знаете, – мастер покачал головой с усмешкой, – это как разница между маляром и художником-портретистом. Когда маляр приходит в музей, смотрит на картину Рембрандта и хвалит ее словами, что красочка хорошо легла, ровненько, без потеков.
– Помнится, вы этому парню не советовали обращаться к Копытину.
– Ах ты… – Ганьшин покачал головой с досадой. – Вот так слухи ползут, а потом тебя начнут обвинять…
– Нет, вы не поняли, – перебил Гуров. – Это не слухи, это оперативная информация. Информация, очень важная для одного уголовного дела. Поэтому давайте не будем сокрушаться, а лучше расскажите мне про этого Копытина.
– Ну, раз так, раз все серьезно у вас, тогда расскажу. Прощай, моя репутация. Генка Копытин, конечно, не мастер, не реставратор и не художник. Он делец. Не знаю, уж в хорошем смысле этого слова или в плохом.
– Ну, это понятно, – кивнул Гуров.
– Ну-у, – Ганьшин почесал карандашом за ухом, – адреса я, конечно, не знаю. С кем общается? Ну, с серьезными мастерами вряд ли. Там ему делать нечего. Да и я его знаю лишь потому, что в молодости были знакомы, даже как-то дружны.
