В Уютной душе читатель оказывается в сердце медучреждения, где каждая минута важна как будущее пациента. Каждое движение сопровождается напряжением: от ожидания операции до ее самого святого момента. Эта книга разворачивает зрителя в невероятно реалистичную атмосферу медицины и драмы, где смерть и жизнь борются за мгновение жизни....
Неизвестно, какая блажь придет вам в голову в пятьдесят лет.
— Яков Михайлович, я хотела попросить… Не знаю, как это можно сделать, ведь отпуск мне еще не положен. Может быть, авансом? Я понимаю, что вы не обязаны…
— Говорите толком. Конкретно и четко, что вам надо.
— Мне пришла повестка на сборы. Две недели.
— Спустите ее в унитаз, — посоветовал Розенберг.
— Нет, я должна ехать. Вы, конечно, не обязаны отпускать меня, но я думала, если за свой счет… Дело к лету, операций меньше становится. Но это вам решать. Думаю, если что, замену мне вы легко найдете.
Форрест выпустил дым и посмотрел на Таню с удивлением и некоторой опаской.
— То есть ради идиотских военных сборов, на которые никто и никогда не ездит, вы готовы потерять, не скажу интересную, но достаточно денежную работу?
— А что делать? Это мой долг.
Розенберг задумчиво покачал головой, а потом сказал:
— Ладно. Сообщите администратору, с какого по какое вас не будет. А лучше покажите ей вашу повестку, чтобы она знала, что вы не прогуливаете, а исполняете воинский долг.
Таня для приличия поотнекивалась, но душа ее ликовала. Две недели она будет обретаться на казенных харчах, зарплату получит, но не потратит! Можно будет ванную кафелем обложить!
Миллер отсыпался после дежурства. Всю ночь он принимал больных, оперировал огнестрельное ранение в живот, еле спас человека, а когда в четыре утра изготовился нырнуть в постель, притащилась безумная мамаша, решившая, что у ее сыночка двадцати лет от роду разыгрался холецистит.
Проснулся внезапно, с сильным сердцебиением и ощущением страха, и не сразу понял, что его разбудил телефонный звонок.
— Да! — рявкнул он в трубку.
— Привет, старик! — Спросонок бодрый голос Розенберга показался ему очень противным.
— Была нормальной, пока ты не позвонил. Я сплю, Яш, и ни черта не соображаю после дежурства. Давай вечерком созвонимся!
— Я в две минуты уложусь. У моей Милки роман, ты в курсе?
— Нет. А почему я должен быть в курсе? Ведь не со мной же у нее роман.
— С твоим Чесноковым.
— Ну знаешь, могло быть хуже. Чесноков — телок такой, добрый, медлительный. А вообще человек порядочный.
