Автор
Ленинград, 1961 год. Сторож Сергеич мирно лежит в траурной рамке на столике в Эрмитаже, его сердце точным ударом было сломано. Перед глазами стеклянного Сергея — мир через призму паспортной фотографии, где он выглядит непринужтенно и цинично чистым.
На кровати у стены лежал Карлуша с перерезанным горлом, а на полу в темной луже плавал разделанный на две части — правую и левую — труп. Вывалившийся наружу обрубок сердца еще продолжал сокращаться, надувая на поверхности лужи бордовые пузыри.
— Фофаны дешевые, — проговорил Голован.
Он снова выключил свет и пошел переодеваться.
* * *— А с какого испугу ты так резко решил валить?
Барик поднял воротник пиджака, спрятал голову в плечи и зябко оскалил зубы. Было четыре утра, со стороны залива на Стрельну наползал похожий на взбитые сливки туман.
— В самом деле хочешь знать? — посмотрел на него Голован.
Если Барику и хотелось, то сразу перехотелось. Что-то неладное приключилось с Голованом. Хоть и был он на вид спокоен, но взгляд такой, будто за неправильный ответ мог запросто взять и раздавить ему голову. Или даже откусить.
— Я вот думаю, как-то это… Жалко, конечно, — выдавил Барик, с тоской поглядывая на подъезд родного дома. — Жалко, что ты валишь, Голован… Тема у нас такая красивая нарисовалась…
— А ты не жалуйся.
— Кого?
— Тему, кого…
— В смысле? — Барик удивился.
— Собирай барахло, — сказал Голован. — Поедешь со мной.
Он почесал небритую щеку, и Барик увидел красные струпья засохшей крови на запястье. И под ногтями тоже кровь.
— Тебе тут все равно никакой жизни не будет, — зевнув, сказал Голован. — Так что шустрей. Серп уже выехал.
Все равно жизни не будет. Барик понял. В такое холодное хмурое утро очень ясно представляешь, каково это — лежать трупом в какой-нибудь яме, постепенно остывая до температуры окружающей среды.
Через десять минут приехали Серп с Молотком на старой «эмке».
Еще через десять минут они были на Ленинградском шоссе, проезжали мост через Жуковку. Слева, в сторону моря, из тумана торчали крыши и трубы частного сектора. Одна из крыш горела открытым пламенем, огонь рвался в небо тысячей красных пальцев, и даже в гремящем салоне «эмки» было слышно, как стреляет раскаленный шифер.
— Пацаны, это ж Карлухина хата горит! Чего делается-то! — заорал Молоток, завертел головой.
Он сбросил газ, оглянулся назад.
— Карлушу спасать надо, что ли! А?!
И наткнулся на колючий, как проволока, взгляд Голована.
— Некого там спасать. Жми, не останавливайся! — сквозь зубы скомандовал Голован.
Вопросы излишни. Любопытство наказуемо. Язык мой — враг мой. Молоток, никогда не отличавшийся сообразительностью, сразу это просек, без лишних разъяснений. Он вдавил голову в плечи и утопил педаль газа в пол.
