Автор
Ленинград, 1961 год. Сторож Сергеич мирно лежит в траурной рамке на столике в Эрмитаже, его сердце точным ударом было сломано. Перед глазами стеклянного Сергея — мир через призму паспортной фотографии, где он выглядит непринужтенно и цинично чистым.
Может, в солдатики какие-нибудь в детстве, да и то он точно не помнит. Ну, в «тюхи» еще, на пуговицы, в школе. Только это быстро прошло. Не выигрывал Короедов никогда, не везло ему в игре, потому и интереса не было.
Вот тем-то и нелепей вся эта история.
А началось все с бутылки, как обычно и бывает. Выпить Короедов любил. Что есть, то есть, тут и отрицать нечего. Но — строго в неслужебное время. Как-никак во вневедомственной охране, работает на важном государственном объекте — в Оружейной палате, на территории Кремля… Так что все аккуратно, по струночке, без мордобоя и последствий.
Кто сказал, что сороковник не празднуют? Правильно сказал! Надо было на законодательном уровне запретить это безобразие! Тогда бы, может, и не случилось ничего! Короче, отпросился у своей. Поехали к Дергуну на дачу, в Сосенки, десять километров от Москвы. Из старой школьной компании их всего шесть человек осталось.
— Ну, все, — говорят мужики. — И хватит, пора на боковую!
А у них с Вованом только-только раззуделось все. Хрен с ним, сели вдвоем на его «москвича» и полетели в Мамыри, там у Вована таксист знакомый, и поддача быть должна.
Приехали. Двор большой, дом-пятистенок, свет во всех окнах. Компания незнакомая, водка, картишки. Вроде люди как люди. Таксист этот, Витей его звали, позвал их тоже за стол, накатили еще… И тут у капитана Короедова, что называется, транзисторы сгорели. Дальше помнит смутно.
Такое вот: темно кругом, и лицо перед ним, белое и круглое, как луна. Китаец. Или, там, кореец.
— Кто ты? — спросил Короедов.
А в ответ дружный регот.
